Книга Потерянный для любви, страница 42 – Мэри Элизабет Брэддон

— Ну, вам, наверное, виднее, –  ответила миссис Гернер. –  Я в свое время прочла немало историй, но никогда мне не попадалась эта ваша Ламинария.

Итак, поупиравшись еще немного, чтобы придать вопросу должную значимость, миссис Гернер даровала согласие на то, чтобы художник на следующий же день принес холст с красками и приступил к портрету угрюмой девицы, свернувшейся в большом кресле и не проявлявшей ни малейшего интереса к предмету спора.

После скромного ужина на Фицрой-сквер, где он познакомился с мистером Лейборном, доктор Олливант время от времени по-свойски заглядывал к старому другу –  в короткие и редкие минуты отдыха и даже в то время, которое посвятил бы учебе, если бы не эта новая привычка. Доктор обнаружил, что его словно безотчетно тянет к дому мистера Чамни. Миссис Олливант чувствовала, что тот драгоценный вечерний час, когда она наслаждалась обществом сына, становится все короче только потому, что он обещал зайти к Чамни. Матери казалось, что у нее украли ее лучшее время. Этот тет-а-тет у камина в гостиной был для нее ежедневной квинтэссенцией счастья, даже если доктор иногда молчал и отвлеченно глядел в огонь, поглощенный своими мыслями, которыми с ней не делился. Как прекрасно было находиться рядом с ним, иметь возможность смотреть на его задумчивое лицо и говорить себе: «Этот великий человек –  мой сын». Теперь же ее постепенно лишали этой привилегии; час после ужина сократился до получаса, потому что когда он оставался дома, то стремился пораньше вернуться к своим книгам, чтобы хоть немного компенсировать вечера, которые посвящал дружбе.

— Никогда бы не подумала, что общество мистера Чамни окажется для тебя таким привлекательным Катберт, –  однажды сказала миссис Олливант, когда доктор не пошел в гостиную после ужина, намереваясь отправиться на Фицрой-сквер. –  Он кажется мне превосходным, душевным человеком, но отнюдь не интеллектуалом, и смею предположить, что он скучный товарищ для ума, подобного твоему.

Тусклый румянец ненадолго проступил на смуглых щеках доктора, когда он задержался у очага, как будто чтобы согреться, хотя на самом деле ему было немного стыдно за свое желание поскорее уйти, неподобающее хорошему сыну.

— Дело не в том, что я ищу его общества, –  сказал он, задумчиво смотря на огонь сверху вниз, как человек, который погружен в себя: его взгляд всегда обращен внутрь, а не наружу, и глаза за исключением чисто механических целей не представляют для него особой пользы. –  Я хожу к ним, потому что Чамни нравится меня видеть. У него, бедолаги, больше нет друзей в Англии, и, если бы не я, он бы чувствовал себя –  как там в шотландской пословице? –  словно корова в чужом стойле.

— Дочь может составить ему компанию и тот молодой человек, который теперь так его занимает.

— Молодой человек способен говорить только о картинах и петь дуэтом с Флорой –  не особо занимательно для Чамни. Кроме того, мои визиты носят и профессиональный характер.