Книга Нью-Йорк. Карта любви, страница 194 – Ками Блю

МЭТЬЮ

Двадцать три дня до дедлайна

Когда Грейс поддержала бабушкину просьбу отправиться в собор Святого Патрика слушать треклятые рождественские гимны, мне захотелось ее немедленно пристукнуть. Однако потом… Потом я увидел, как она на меня смотрела, когда я плакал, и мне захотелось рассказать ей обо всем. Затем стыд взял верх. Мне стыдно того, что она обо мне подумает, той жалости, которую испытает. Не хочу вмешивать ее в свои проблемы. Да и сможет ли меня понять человек с нормальной семьей? Кому мне рассказать о родителях? Я и не собирался никому ничего объяснять, но бабушка каким-то образом поняла, что мне паршиво. За эти два дня я заново расковырял старую рану и понял, что она продолжает медленно кровоточить.

Я съездил в Трентон, поговорил с Алишей. Она тоже не в курсе, где искать Ив, не разговаривала с ней несколько лет. Похоже, та ушла за горизонт по дорожке выпивки и наркоты. Рождественские гимны стали последней каплей, разрушившей призрачное равновесие, которое я изо всех сил старался сохранить после звонка Брэндона. В собор Святого Патрика мы всегда ходили с дедушкой и, сидя рядом, в молчании слушали мессу. Ангельский хор детей моего возраста наполнял мою душу странным умиротворением, прогоняя печаль оттого, что во мне нет ни грана чистоты и невинности, нет папы и мамы, с которыми можно разворачивать найденные под елкой подарки и весь день есть всякие вкусности.

Вопреки тому, что каждый декабрь превращался для меня в ад вины и раскаяния, бабушка с дедушкой всегда покупали елку, доставали с чердака украшения, водили меня в церковь, а утром просили открыть подарок.

— Мне нужно молиться за маму и папу? – как-то раз спросил я дедушку, когда мы слушали гимны.

— Нет, Мэтти, это моя забота. А ты молись о своем счастье. Жизнь еще принесет тебе много всего прекрасного и вернет сторицей любовь, украденную теми, кто обязан был любить тебя безоглядно.

Лишь годы спустя я понял, что и он не молился за сына и обращался к Богу, прося только обо мне и бабушке. В тот раз мы тоже слушали «Gloria». Одной рукой я держал за руку дедушку, а вторую просунул под одежду и провел пальцем по шраму на боку. Это помогло мне не заплакать.

После службы мы проводили бабушку в клинику, почти не разговаривая.

— Спокойной ночи, Роуз, – обняла ее Грейс.

— И тебе, мой ангел. Мэтью очень с тобой повезло.

От ее слов у меня перехватывает дыхание. Они так глубоко запали в душу, что сделалось не по себе. Что видят ее глаза, глядя на Грейс? Нет, не так. Что они видят, глядя на нас с Грейс? Слишком больно об этом думать.

Мы с Митчелл остаемся вдвоем перед «Домом милосердия Паркера». Боюсь, что она начнет меня расспрашивать, и решаю поскорее от нее отделаться. Воздвигнуть между нами стену из жестоких и грубых слов, лишь бы избежать сострадания.

— Спасибо, что позаботилась о моей бабушке, но я не хочу, чтобы ты вновь сюда возвращалась.

Она обижена, но виду не подает:

— Ты серьезно?

— Роуз тебя не знает, ты нам чужая и напрасно ее смущаешь.

Чувствую себя настоящим ублюдком, однако назад не сдаю. Грейс поджимает губы.

— Я видел твои сообщения с просьбой прислать фото. Завтра пришлю, а в дальнейшем предпочитаю работать раздельно.

Нас окружают высокие сугробы, но декабрьский мороз – ничто по сравнению с холодом во взгляде Грейс.