Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 50 – Кристин Кайоль

– Братство важнее, чем равенство. Равенство без братства заставляет сравнивать; оно превращает нас в ревнивых близнецов. И с тобой тоже такое случалось – помнишь, на Рождество? С Хлоей. Из-за подарков. Доедай мороженое, мы уходим.

Она достает малышку из коляски, сажает ее на колени, снова вытирает ей ротик белой салфеткой, которую вынула из черной, довольно потертой кожаной сумки.

Я знаю, что у меня осталось лишь несколько секунд. Напряженный, как тигр перед добычей, я должен выглядеть расслабленным. В моей культуре тигр, связанный с весной, – это животное, порождающее жизнь. На свою жертву – или на свою избранницу – он должен броситься не мешкая, но обязательно выбрав нужный момент. Я умнее тигра – с тех пор как я родился, и даже раньше, я учился у моих предков хотеть того, на что нацелился, готовясь завладеть тем, что не дается в руки. У меня выработалось интуитивное умение ловко менять цель, и я, ни разу не взглянув на мою музу, с расчетливой лаской в голосе обращаюсь к маленькому мальчику:

– Вы часто здесь бываете?

– Да, по средам, после дантиста.

Добыча попалась, что-то есть в моих когтях. Можно выдохнуть.

Они уходят очень быстро и не оглядываются, как будто вовсе не видели меня.

Оглушенный – нет, не упоением от первого успеха, но пассивным страхом, предвещающим цунами, – я сижу, не шелохнувшись, два часа.

Неделя – это долго. Моя вдавленная щека как будто исчезла. Видела ли она ее? Да, конечно.

На следующий день я иду к моему бывшему патрону в японский ресторан и выкладываю на стойку пару швейцарских часов, три блока сигарет «Чжунхуа» и несколько красных конвертов. По его молчанию я понимаю, что он доволен. Он быстро сгребает подарки, не рассыпаясь в благодарностях, ищет коробку, чтобы их убрать, ведь «подарочная» коробка существует, спрятанная в нижнем ящике буфета, – великолепный сундучок, обитый черным бархатом, куда дядя складывает всевозможные дары, как монах плоды и фальшивые банкноты к ногам Будды, больше из суеверия, чем себе на пользу. Но как знать.

Дела у него идут теперь хуже – а вдруг эти дары ниспосланы ему самим провидением? Я тривиальнее: советую ему вернуться в Китай. Он так и не понял, что сейчас там творится, никому не под силу оценить последствия экономических и культурных потрясений, освободивших мою страну от многих пут. Наверное, оно и к лучшему. Дядя обещает подумать и говорит, что его жизнь во Франции. Его дочь вышла замуж за сына китайца с Тайваня, который уже сорок лет живет в Париже. Я тут же приступаю к работе в его ресторане, с двенадцати до половины третьего; рефлексы возвращаются быстро, и я рад, что могу ему помочь. Я как будто и не покидал Францию. Мое возвращение в Китай вдруг становится иллюзией, в моей душе все перевернулось. Моя деятельность в Пекине и даже мое детство стали лишь отступлением в повести, кульминация которой разыграется здесь, в Париже. И я вернусь в «Красное кафе», ибо страх юного китайца, гордого изгнанника, остановивший меня в первый приезд, преобразился в непреодолимое желание, подкрепленное убежденностью, что эта встреча предопределена небесами.

Утро среды. Что-то во мне, что-то более глубокое, чем я сам.

Я готовлюсь, как мастер дзен: сознавая, что единение сердца, тела и души во многом зависит от того, как ты спал накануне и что ел. Для начала я распрямляюсь и предаюсь внутренней улыбке– пусть моя сущность раскроется, чтобы принять мир таким, каков он есть, не жалуясь, радуясь ощущениям, которые приходят и настраивают нас на главное: почувствовать себя живым.