Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 48 – Кристин Кайоль

А потом настал благоприятный сезон. Я вновь почувствовал зов и сделался тонюсеньким, малюсеньким, чтобы проскользнуть между прутьями. Я должен был снова бежать, мое тело дало сигнал, а душа подхватила, как всегда.

Я прибыл в Париж 14 сентября 1997 года, с облегчением, потому что удалось уехать, но слегка растерянный, не зная толком, что я буду здесь делать.

Мое восприятие города изменилось. Он видится мне теперь извилистой рекой, которая никуда, собственно, не течет. У меня есть деньги, я пойду, куда поведут меня облака и дождь, и позволю себе то, что было мне недоступно в первый приезд: роскошь ничего не делать. Для начала буду спать до девяти часов утра, потом сам распахну ставни в моей комнате и скажу спасибо серой черепице, которая приносит мне удачу. Проведу несколько дней в «Отель дю Лувр», буду ходить в кино по вечерам. Потом сниму квартиру, светлую, но небольшую, где-нибудь неподалеку от Бют-Шомон, даже куплю ее, если мне в ней будет хорошо и цена покажется привлекательной.

24 сентября.

Мне понадобится больше недели. С самого приезда я практикуюсь в науке счастья, я живу без цели и без четкого направления – и я счастлив. Из суеверия и стараясь доказать себе, будто я приехал не за тем, что ожидает меня здесь, я каждый день откладываю на завтра «одну» прогулку – в квартал Сен-Жермен.

А потом, в один погожий сентябрьский день, когда лето дарит клиентам на уличных террасах маленький бонус, что-то неизъяснимое носится в воздухе, и этот свет, такой четкий, но кратковременный, вселяет живое веселье даже в самых унылых людей; в эту пору предзимнего шарма я дал себя увлечь таинственному течению. В то мгновение я ощутил физическую уверенность, что случайнооказался перед людной террасой «Красного кафе». Мой желудок издавал властные звуки, и, еще не войдя в кафе, я решил съесть там крок-месье с сыром конте. И вот я медленно направляюсь в уголок, где потише, и сажусь за круглый столик, предназначенный для трех или четырех человек. Официанта, в которого я так долго всматривался четыре года назад, что даже мог бы нарисовать его портрет, настолько глубоко его лицо запечатлелось в моей памяти вместе с женственным миражом, явившимся мне в пустыне, нигде нет. Это его мои глаза, сосредоточенные, но отнюдь не ясные, высматривают как живое подтверждение тому, что некий мир остается все тем же. Стараясь не поддаваться разочарованию, я вынужден признать, что того официанта сейчас здесь нет, а может быть, он и вовсе ушел из этого кафе. Однако я голоден и уже предчувствую запах поджаренного хлеба со сливочным маслом, покрытого ветчиной и сыром, который по вкусу напоминает мне чай пуэр, и вот мой взгляд снова свободен. Я возвращаюсь к привычкам четырехлетней давности, мои глаза скользят наискось по людям, которые входят и выходят, – мне кажется, что люди те же самые, если не считать одежды (парижская мода обязывает), и у меня странное чувство, будто я вернулся назад, как в фильме, благодаря чудом сохранившейся пленке.

Неужели только я один изменился? Я провел на родине четыре года, и словно тридцать лет многотрудных превращений протекли в моих жилах. Что до Парижа, его ритм остался верным разрушительной беспечности, завораживающей меня, той самой, что по ходу разговора в кафе или гостиной рождает великие произведения литературы. Я понимаю, до какой степени люблю этот город, так прочно завязанный на идее, что все незыблемо, что достигнутое останется навсегда. Мистический, с его церквами, похожими на античные храмы, требующие торжественного коленопреклонения, но и дерзкий, мятежный, с его историческими площадями, призывающими стоять во весь рост и даже взбунтоваться.