Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 46 – Кристин Кайоль

С тех пор я писал и другие стихотворения. Но сохранилось у меня только это. Оно обозначило мой переход к новой нейронной конфигурации. Медленно, как черепаха, осознающая тяжесть своего панциря, но и его необходимость тоже, я приближался к самому себе.

Вот так, приняв как должное мою «странность», я избежал многих участей. Участи невинных с легким сердцем. У меня не было настоящего детства, я не знал глуповатого смеха и летней беззаботности. Окружающие видели во мне существо не только иное, но высшее, то есть того, о ком знают, что он страдал, кто вернулся живым из тяжелого испытания, как возвращаются с войны, опираясь на священный жезл.

Участи слепых с тяжелым сердцем. Мне открылось, что в каждом из нас дремлет Нарцисс, сколько бы нам ни было лет и где бы мы ни родились, какова бы ни была наша миссия на Земле, наша кажущаяся скромность и вся наша броня. Я понял, что зеркала, все зеркала нас дурачат, – но не тем, что навязывают нам эфемерные иллюзии, а тем, что сковывают нас цепями привычки к разочарованию.

Избежал я и участи тех, кто с горечью в сердце отрицает все и вся, – тех, кому недоступны священные связи, управляющие любовью.

Париж позволил мне сбавить обороты и отчасти вернуться к прежней даосской неге, но по возвращении в Пекин у меня не было иного выбора, кроме как вновь окунуться в круговорот «счастливых случаев» и прибыльных проектов. Если посмотреть со стороны, как я трудился денно и нощно вместе с Шушу, станет ясно, что мое честолюбие сравнимо только с моей потребностью добывать все больше денег.

Вернувшись «домой», в Пекин, я видел, я действовал, и я хотел. Я физически ощутил силу этого желания: хотеть самому, но, главное, вместе со всеми, хотеть для большой китайской семьи, для тех, что были до вас и на вас смотрят, хотеть с теми, кого вы встречаете, и с теми, для кого расчищаете путь.

Шушу задался целью, чтобы я наверстал потерянное во Франции время, и наши дни были наполнены этой неотложностью, которая подстегивала нас лучше любого бизнес-плана: надо было встречаться с новыми людьми, изучать неожиданные проекты, пробовать, ошибаться, начинать с нуля и строить, постоянно строить нашу маленькую империю с чистой совестью того, кто знает, порой вопреки очевидности, что у него все получится.

Во время обедов и ужинов, всегда носивших рабочий характер, мы с дядей распределяли роли. Я научился контролировать количество выпитого алкоголя еще лучше дяди и достигал взаимопонимания с нашими гостями, рассказывая истории о продажных чиновниках, в которых ревнивые дамы преследовали своих мужей и их любовниц вплоть до начальственных кабинетов и требовали у вышестоящих лиц возмещения ущерба. Истории эти я слышал не далее как утром по радио, но они смешили наших гостей и помогали ускорить принятие решений. Короткие передышки, которые я себе давал, позволяли мне отвезти (я успел получить права) мать в храм Цзетай, расположенный в получасе езды от Пекина.

Мы брали с собой жестяные миски и горячую воду в красивом термосе небесно-голубого цвета с нарисованной на нем розой и проводили там полдня. Мать выбирала самые дорогие благовония и всегда возносила одну и ту же молитву. Она покупала покровительство небес для меня, для Шушу, для всей остальной родни. Я держался позади, подлаживаясь под ее ритм, но мне не давался этот духовный торг – казалось, мне снова шесть лет, и я мог только быть здесь рядом с ней, в точности в этом месте, и впитывать особую энергию камней, деревьев и воды. Я никогда не подозревал, какой силой обладает этот поток любви, обозначаемый словом «путь» – или это и есть сам путь, – о котором иногда упоминал Йейе. Мы фотографировались у клумб, у деревьев – у тех, что были в самом цвету, – и наблюдали за их бессловесными превращениями в зависимости от времени года. Нам нечего было делать, кроме как чувствовать себя вместе, под защитой чудес старше тысячи лет, – глядя на них мы верили, что нам досталась в наследство вечность. Уходя, я всегда вручал монаху – хранителю святилища пачку банкнот по сто юаней; монах не проявлял никаких эмоций, но по тому, как он говорил нам «До скорого», было видно, что он доволен.