Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 84 – Кристин Кайоль

– Я даже подумываю кого-нибудь усыновить.

В тот миг, когда вырвались эти слова, Шушу, обхватив голову руками, не противится рыданию, которого не ожидал; только появление медсестры прерывает его.

Чао умер в больнице в три часа пополудни, при нем находилась мать и две его кузины.

Шушу выбрал гроб – красное сандаловое дерево, светлый лак, самый благородный цвет. Мать расставила в палате палочки благовоний, которые всегда покупала, когда они с Чао выходили в храм. Церемония прощания была короткой, родные поставили на могилу Чао его фотографии в Париже и в его машине. Чао вернулся к деду, в сухую и чистую землю, в сорока километрах от Пекина.

Через несколько дней после возвращения в Пекин Чао, чувствуя, как слабеет его тело, хотел было позвонить Инес, но боялся, что она поймет по его голосу, в каком он тяжелом состоянии. Он предпочел дать о себе знать иначе.

Чао взял обещание с Шушу, который всегда мог что-нибудь придумать, что потом, когда он отправится на небеса, дядя пошлет в Париж тщательно приготовленный подарок. Эта перспектива и сам процесс подготовки свертка, за которым Чао проследит лично, позволят ему обрести чудесный покой: он не будет тем, кто смолчал.

Прошло три месяца, Инес страдает, как наркоман от ломки, которая накатывает внезапно, подобно спазму в желудке, но она больше не блуждает. Она возвращается домой уверенным шагом, ощущая в себе силу полученной энергии, которая циркулирует в ней с головы до ног. Китайская любовь научила ее по-новому проживать часы, двигаться без цели, но отъезд Чао дал ей также понять, что у каждого есть свой дом, чтобы жить и умереть там спокойно. Инес догадывалась о причинах, побудивших Чао бежать, она задним числом считывает признаки усталости, думает о его матери, о Китае, которые в ее воображении сливаются воедино. Теперь она знает, как важно не все понимать и не бередить слишком тяжелыми словами открытые раны.

Париж. Вторник, 9 часов утра.

Извещение для Инес – на почте ее ждет посылка.

Адрес отправителя: Китай, Пекин.

Вторник, 9:15.

Невозможно идти на работу, выкинув из головы эту информацию, которая подействовала как ожог. Начать с главного, всегда начинать с главного, пусть даже это внесет хаос, разочарует других, отнимет время.

Вторник, 9:30.

Выпить кофе, сохранять спокойствие, мыслить трезво. А что, если это шутка? Но кому такое могло прийти в голову? А что, если это знак, сообщение о его женитьбе? Но зачем тогда посылать посылку? А что, если это прощальный подарок – но надо ли в таком случае за ним идти?

9:40.

Она бежит. Заставляет себя замедлять шаг, но бежит и плачет, плачет без стыда, слезами, подводящими итог ее до жути огромному счастью и ставящими на нем крест. Она бежит, едва не падает в водосточный желоб, удерживается на одной ноге, а слезы все льются, эти слезы старухи, она идет к смерти и знает это, она идет прямиком к правде и способна себе это сказать. Она вбегает на почту без колебаний, к окошечку длинная очередь, двух взмахов руки хватает ей, чтобы показать, что дело срочное, и она обходит десять человек, которые почтительно сторонятся. Она выходит на улицу с маленьким коричневым свертком, обмотанным красным скотчем. Слезы иссякли, ей легче, она ищет подходящее место. Не может больше ждать, находит тихий уголок за дверью, прижимает сверток к груди, щурится и слышит шепот: «Закрой глаза и посмотри на море, любовь моя». Она вдруг видит его, лежащего, окутанного светом, и люди плачут вокруг. Она понимает, что он скоро умрет; может быть, уже умер?

– Вам нехорошо, мадам?

К ней подходит служащий почты, который испугался, что она сейчас упадет, и она вновь открывает глаза, коробочка у нее в руках как огненный шар. Придется идти до конца, открыть, еще открыть, почему это так трудно, так чудовищно? Она начинает с легкого прикосновения и находит две очень тонкие кисточки, потрепанные, сухие, в шелковом мешочке; потом листок А4, измятый, завернутый в газету. Надо развернуть листок. Это рисунок. Нарисованное ребенком солнце, оранжевый круг в окружении лучей, тонких, как шипы. Под солнцем – трое: маленький мальчик, его мама и дедушка, все одного роста, с овальными желтыми головами и одинаковыми улыбками, нарисованными толстым красным штрихом.

Теперь она знает. Она садится, потом медленно поднимается, словно на кого-то опираясь, восходит на мостик из перьев, с другой стороны. За ее спиной повеяло теплым сквозняком из двери, к которой она прислонилась, и в этой сверхъестественной легкости, едва ли не покачивающей ее, она чувствует, что он пришел. Гибкая рука, эта рука, так хорошо ей знакомая, ведет ее.

Бред ли это? Нейронная иллюзия, которая послужит ей болеутоляющим, когда понадобится? Она знает, что нет.

Она убирает кисточки в сумку, боится посмотреть на рисунок, прячет его во внутренний карман пальто, и вдруг на нее снисходит небесное откровение, и с полуулыбкой на губах она произносит: «Спасибо, любовь моя».

Потом она садится в автобус и отправляется на свои консультации. Чего никогда не делала.