Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 78 – Кристин Кайоль

Иные же предпочитают подойти ближе, туда, где волны накатывают на берег. Их взгляд видит лишь то, что подступает к ним или быстро отступает вдаль, они тревожны. Эти три взгляда – три способа жить. Но есть и четвертый, который требует держать глаза закрытыми.

Там я назначу тебе свидание, любовь моя, в самой дальней дали, у того глубинного горизонта, шэнь юань, который можно увидеть на наших китайских картинах. Я прошу тебя, смежив веки, посмотреть так далеко, как ты никогда не смотрела, ибо то, что ты увидишь, слишком велико и слишком чисто. Там место нашей встречи, в этой глубинной дали, существующей независимо от всякой перспективы. И тогда, как тот монах на берегу моря, которого я увидел однажды случайно, листая книгу о немецком художнике – я даже не помню, как его звали, – ты будешь стоять одинокой владычицей, не боясь уходящего времени, и почувствуешь мою руку, которая исцелит тебя. Я приду из глубинной дали и подхвачу тебя, и поддержу всей моей любовью. Нас манят туманы из этой дали, как Ткачиху и Волопаса, но не путай их с планами и даже с нашими чувствами. Не пытайся обустроить нашу будущую жизнь. Это не слова и даже не жесты, которыми мы обмениваемся, это не страхи и даже не восторги, это томительные туманы, которым ничего не надо, – из них мы вышли и в них затеряемся, они наше первое и наше последнее место встречи.

Я не буду частью багажа, любовь моя, ибо ехать мне некуда и незачем. Но чтобы ты ощутила мое присутствие, услышала мой вечный голос, что-то в тебе должно надломиться и отделить тебя от тебя самой, подальше от любой власти. Пусть дыхание нашего союза преобразится в небесах в легкий мостик из перьев, и пусть ничто его не разрушит.

Инес мало что поняла в этом полете лирической мысли Чао. Он целует ее странным образом: сначала в шею, потом в нос, в лоб. Это похоже на благословение – так он на свой лад сообщает ей об отъезде.

Чао прошел неврологическое обследование раньше, чем предполагалось. Потом пришлось показаться доктору Бланде, когда он был на консультации в больнице Святого Людовика. Привыкший к многочасовым очередям в медицинских центрах Пекина, Чао позаботился прийти на два часа раньше. Но в регистратуре ему дали понять, что надо явиться через пятьдесят минут и тогда его примут «почти» вовремя.

За эти пятьдесят минут Чао успеет осознать очевидную необходимость. Надо уезжать из Франции. Ноги несут его, уже измученного предстоящим испытанием и понимающего теперь причину участившихся головокружений, к старому госпиталю – он идет по стрелке на грязной, пожелтевшей от времени табличке, указывающей на наличие часовни. Он не понимает, куда попал, обходит строение с мрачными каменными стенами и высокими узкими окнами, шаткими, как ноги старух. Лай собаки выводит его из оцепенения, и он направляет взгляд в небо. Он видит над собой, между лучами солнца, башенку, накрытую сверху серым куполом – все как он любит в Париже. Перед ним возвышается старинный крест, высокий, неказистый, трогательно всеми забытый. Словно следуя за дудочкой крысолова, он переступает порог часовни, без колебаний входит в здание, ставя ноги, словно пешки на черно-белую шахматную доску пола, от которой исходит запах сырой земли, напоминающий ему аромат чая пуэр. Сам того не сознавая, он сцепляет руки за спиной, поднимает лицо к двум статуям, расположенным на двухметровой высоте перед потускневшими витражами. Каждая статуя, мужская и женская, держит на руках младенца. И тут руки его сами собой разжимаются, рот приоткрывается, и он останавливается как вкопанный ровно посередине между двумя святыми, о которых ничего не знает, но чувствует, что это предвестники. В четвертый раз в жизни он дает волю слезам. Словно не желая, чтобы это затянулось надолго, он меняет позу, направляется к маленькому органу, накрытому рваным льняным полотнищем, деликатно обнажает его и касается пальцами клавиатуры расстроенного инструмента. Рядом стоят два мешка со строительным мусором – это позволяет предположить, что здесь идет ремонт, но все как будто застыло в этом храме, которому нечего больше сказать. Он думает о Франции. Говорит себе, что всегда ее любил и благодарен ей за все ее архитектурные сооружения, запущенные, растрескавшиеся, искренние, как лицо старика. Теперь он знает, что его любовь к Инес неотделима от любви, которую он питает к Франции. Она, как Франция, находится под покровительством небес, она сильна, надменна, до неприличия красива, и она вновь вступает в права своей невинности.