Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 80 – Кристин Кайоль

Он садится во дворе старого госпиталя – здесь, окруженный четырехугольником стен, он чувствует себя в безопасности, этим стенам много веков, и тысячи людей, больных чумой, туберкулезом, сифилисом и всевозможными кожными болезнями, шли сюда до него в ожидании верной смерти. Вот и он вступает, нет, не в гонку, ведь никто не спешит, но в цепь, неразрывную цепь безмолвного человечества, которое, отказываясь в это верить, знает и всегда покорно идет на бойню.

История этих зданий, царственная гармония двора на четыре стороны, близкого родственника площади Вогезов, так его впечатлившей, помогают ему отвлечься от своего недуга хотя бы на время. Вообще-то, происходящее с ним нормально, это часть естественного цикла природных явлений, его карма. Бессмысленно жаловаться и роптать на несправедливость – и думать нечего остановить процесс. Он вспоминает, как смеялся мудрец Чжуан-цзы после смерти своей жены, – эту историю любил ему рассказывать Шушу, попивая пиво, голый до пояса, у дверей дома. Мудрец, оплакав, как полагается, утрату любимой подруги, вытер слезы и даже запел. Покинувшая его жена вернулась в другое жилище, совершив перед тем упоительный круг на карусели, где ему посчастливилось быть с нею рядом. Конечно, он любил ее, но этот переход от бытия к небытию подтвердил бесконечное движение жизненной энергии, которая временами иссякает, но потом набирается еще большей силы. И Чжуан-цзы, как бы ни был он мудр, ничего не мог с этим поделать.

Шушу добавлял, что потоки энергии так же мало подвластны разуму, как и мысли женщин, а магия встреч так же мало зависит от нашей воли, как вздутие живота после капустного супа. И здесь, на скамейке, затерянной во дворе госпиталя Святого Людовика, где бремя истории облегчает его личную драму, Чао вовремя вспоминает мудрость Шушу.

Он сидит во дворе больницы еще час, а потом направляется в сквер Пылкого Любовника, заставляя себя насвистывать.

Завтра утром, в восемь часов, он встретится с той, кого втайне называет «своей женой».

Утро следующего дня.

8 часов.

Она пришла, она вбегает в кафе, которое за несколько месяцев стало местом, посвященным их переходу в иной мир, своеобразным нефом, где готовятся взгляды и жесты, которые они будут дарить друг другу в квартире. Она идет к нему, но не здоровается. Она уже позавтракала дома и хочет поскорее уйти, нетерпение выдает ее с головой: она чего-то боится. Он удерживает ее в кафе, он не расскажет ей, но даст понять то, чего она до сих пор избегала. Она хочет бежать, скорее, скорее отсюда, хочет покинуть Париж, сменить мир, сменить время. Вот они уже в белой комнате с закрытыми ставнями, и в ту минуту, когда она, сидя на краешке кровати, снимает кардиган, впервые в жизни Чао выражает странное желание: это веление тела и сердца, игра взбудораженного воображения – его первого это удивляет, но он осмеливается, он осмеливается сказать:

– Я хочу, чтобы ты осталась в одежде.

Она поворачивается к нему, чуть поколебавшись, и улыбается, укрепившись в его желании, которое, будучи высказано, станет лишь тверже.

– Я чувствую, ты спешишь, я буду любить тебя так – тебе не придется ничего снимать, и ты этого даже не поймешь. Останься в жакете, в пуловере, в платье, и я тоже, наша одежда примет крещение дыханием, семенем, кровью. И мы долго не снимем этих тканей, которые лучше нас будут знать, что мы сказали друг другу.