Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 52 – Кристин Кайоль

Они покидают кафе через полчаса, не повернувшись к моему столику. Я не решаюсь с ними попрощаться.

Я знаю, что еще вернусь. И они тоже.

Неделя дается трудно. Дядя звонит мне каждый день, чтобы справиться о моем здоровье. Он рассказывает о той жизни, которую я знаю наизусть, потому что делил ее с ним, но теперь она кажется мне далекой, почти нереальной. Однако перемены вокруг него идут еще быстрее: некоторые хутуны снесут, чтобы расширить проспекты, а тот, в котором живет моя мать, «наш хутун», «теперь просто не узнать».

Шушу наконец удалось открыть несколько парикмахерских салонов на соседних улицах, что породило здоровую конкуренцию и стимулирует развитие других лавок; мастер по ремонту телевизоров тоже открыл мастерскую по соседству и работает до поздней ночи. Но самая важная новость, которой дядя особенно гордится и которая преобразила жизнь моей матери, – это открытие общественного туалета в трех метрах от нашего дома. Эта новенькая будочка, где люди впервые в жизни могут сесть на унитаз, разделенная невысокими перегородками, которые, однако, позволяют переброситься парой слов, объединила старожилов. Она обозначила вхождение в новую эру, соответствие западным стандартам и, разумеется, возвращение к цивилизации. Что до наших жилищных активов, они стоят все дороже, цены в Пекине растут, и Шушу хочет заняться крупными спекуляциями. Я советую ему не инвестировать в чуждые нам области.

Ночью я не в состоянии уснуть до пяти утра, встаю, чтобы посмотреть на себя – левый профиль, правый профиль, – похлопываю себя по лицу, потом склоняюсь над раковиной, чтобы сплюнуть. Эта привычка у меня с детства. Намочить волосы, снова лечь; не пытаясь уснуть, смотреть в потолок, как мечтатель-Волопас, и разговаривать с Йейе.

Среда, 16:30.

Вот и моцартовское трио. Она, чей возраст я пытаюсь определить, рассматривая ее детей, мальчик, которого я как будто немного знаю и почему-то отождествляю себя с ним, и крошечная девочка в розовой фуфайке, контрастирующей с ее острым взглядом, лучик которого, подобно орлу, подлетает то к матери, то ко всем другим предметам вокруг. Ритуал возобновляется – без сюрпризов. Как может этот часовой механизм счастья быть так хорошо смазан? Женщина обращается к сыну и одновременно гладит волосики дочери, которая рвется познать окружающий мир, ложку, салфетку, стаканы и то и дело едва не опрокидывает чашку брата. Они пьют густой шоколад, оставляющий следы на губах. Женщина говорит, прикрывая глаза в конце некоторых фраз. Все это с легкостью, как закрывают окно в сиесту, чтобы на время уединиться. И вот, сидя меньше чем в метре от меня, она оборачивается, кажется, узнает меня и произносит «здравствуйте», отчего у меня по всему позвоночнику пробегает приятный разряд. Какое же чудо это банальное «здравствуйте», которого я не ждал и которое готов принять благоговейно, как первый знак. Я выпрямляюсь, пойманный с поличным в романтическом бреду. Не решаюсь ответить и снова обращаюсь к мальчику, интересуясь, как проходит лечение его зубов. Она отвечает за сына:

– Это долгий путь, надо набраться терпения.

Я лихорадочно ищу, что бы еще сказать, и спрашиваю неуклюже – сам прихожу в ужас, но слишком поздно, – любит ли она китайскую кухню. Она отвечает, явно кривя душой, что плохо ее знает, но, наверное, чтобы понять жителей страны, полезно познакомиться с ее кулинарными традициями. Вдруг она заспешила, просит счет, наводит порядок на столе, но все не решается уйти. Встает и снова поворачивается ко мне – сейчас она со мной заговорит, это точно, она хочет знать, откуда я, роняет мой ответ к своим ногам, и все. Она смотрит на меня, улыбаясь, с этим двусмысленным пренебрежением, которое так нравится мне у парижан.