Книга Немного любви, страница 46 – Илона Якимова

Проснулись поутру уже врозь, точно кто растащил во сне. Такие дела.

Как взял за руку в Братиславе, так и не отпускал в те дни.

На Чахтице выделили пару часов, чтоб честно каждый камень облазать. Ему лично тут было — замок и замок, хотя и гигантский, а она сидела на обломке стены, свесив под обрыв ноги, думала о чем-то. Подошел сзади, перехватил за талию, чтоб, чего доброго, не свалилась, ткнулся опять носом в стриженый затылок, уже откровенно ни в чем себе не отказывая при свете дня — так и замерла, не зная, что делать.

Это же Ян, да, ничего личного, обнимает — и обнимает, это же Эла. Они же знакомы сто лет и еще немного. Особенно упоительно было потому открывать эту не Америку, но Гренландию, смотреть, как она откровенно оттаивает и забывает дышать, как бьется душа под кожей, когда одна рука его легко скользит от талии вверх, к груди, а другая вниз, к коленям. И скользит… и возвращается снова. Наконец просто потянул на себя, стащил с серого камня, на мгновенье притерся бедрами, чтоб ощутила — и отпустил вовсе.

— Хорошо пахнешь… — глянул под обрыв. — А там что?

— Кладбище. Далеко, отсюда не видно, за лесом внизу.

— Откуда же ты знаешь, что оно там?

— Так семейное же. Когда-нибудь и я…

— Только не говори, что это ваша недвижимость! — окинув взором руины града.

— Ну, — смотрела на него, глаза смеялись, — до какой-то степени и наша…

— Что, правда?

— Есть одна семейная история, бабушка рассказала как-то. Но я так считаю, что легенда. Генеалогия не подтверждается, я только до девятнадцатого века что-то нашла.

— Ну говори уже!

— Есть история, что Эржбета, уже помолвленная, родила в тринадцать лет, еще до брака с Надашди, девочку. Отцом был то ли паж, то ли местный мальчишка. Его оскопили и скормили собакам, а ребенка отдали кормилице вниз, в деревню, вон туда. Это же брачный подарок Ференца Эржбете, этот град и земли… Вот якобы от той девочки, от еестаршей, Аны, наша ветвь и пошла.

— И что, ты думаешь, не правда?

— Ну, кроме того, что у нас женщины не всегда меняли фамилию последние лет сто, даже выходя замуж — никакой правды я тут не нашла. Но фамилия могла быть по топониму просто. Да и нет никаких документальных свидетельств существования Аны Батори, скорее всего, и ребенка убили тоже.

— Мда. Милая семейка. Я рад, что ты не из этих.

— А мне жаль ее.

— Чахтицкую пани?

— Ну да.

— Но почему?

Она удивилась, казалось:

— Что значит — почему? Там дело шито белыми нитками, буквально всем было выгодно, от сыновей до судьи и короля, чтоб ее не стало. Взяли не с поличным, судили заочно, замуровали, чтоб по-тихому умерла.

— Но она убивала же?

— У нас говорят, что нет, — тут она словно спохватилась, посмотрела на него одним из своих странных взглядов. — Давай спускаться? Дело к вечеру…

А он до самого спуска, подавая руку, обаятельно улыбаясь ей, думал о том, что кое в чем ошибся насчет старой подруги. Есть женщины, которых нужно обнимать. Не нужно с ними разговаривать.

Бабушку Батори, рассказывающую страшные сказки и жившую в крумловском доме под костелом, он тоже потом повидал. Старуха, улучив момент, сказала ему с милейшей улыбочкой надтреснутым на девяностом году голоском:

— Обидишь ее — пеняй на себя.

И зеленый огонь мелькнул на ее руке.