Книга Немного любви, страница 43 – Илона Якимова

— Я жру потому, что голоден, — фыркнул Новак, — и потому, — он приосанился, — что плох тот чех, кто имеет жилистый торс, подобный твоим мослам! У человека доброй души, у хорошего человека и тело должно быть приятно округлое — и тогда он к себе располагает с первого взгляда! А что еще нужно хорошему полицейскому для успешной работы…

— А что еще нужно хорошему полицейскому для успешной работы?

— Ах вот ты о чем. Нет, Гонзо, тут ты не внедришься, и не надейся.

— Ну дай мне информатора из своих, дай человечка, не жабься.

— Спросил бы, что я с того буду иметь, — буркнул Новак, — да не стану. Ясно же, что ничего и не буду. В каждом поляке плотно сидит убитый тем поляком жид!

Грушецкий уже откровенно ржал:

— Не любишь ты поляков, Пепа…

— А за что вас любить-то?

— И правильно делаешь! Дай человечка, Пепа, а я тебе пригожусь, отработаю в свой черед. Знаешь ведь, за мной не пропадет. Только не делай этого на отлягайся, я не пойму.

— А, ты все равно с живого не слезешь же! Ну… — Новак воздел круглое лицо к деревянному потолку «Малостранской», вытянул губы трубочкой, думал. — Значит, так. Имен никаких — точней, пиши любые, какие приклеишь, главное, чтоб с реальными не совпадало. Это раз. Два — реальных дел последних пяти лет тоже не дам. А в-третьих…

В-третьих, в кармане у Новака зажужжало.

Он вынул смартфон, вперился в него круглым глазом, хмыкнул и, подтолкнув пузцом стол, выскользнул с лавки. Потоптался вблизи двери, отвечая односложно — Гонза не прислушивался — когда же плюхнулся обратно на стол, принесли уже колено, капусту, сметанный соус с хреном и еще пару пива. Новак принял такую щедрость и обозрел роскошества с крайним удовлетворением:

— Одобряю, — сказал он. — С уважением заходишь, стервец, кто же тутустоит.

Нож и вилка терзали вязкую, коричневую, проваренную в пиве и запеченную с медом и горчицей свиную шкурку, нежная мякоть под ней распадалась по волоконцу. И, подобрев, Новак вернулся к неожиданности более для него непостигаемой, чем нераскрытые убийства последних десятилетий:

— Ты, стало быть, женишься?

— Я никогда не женюсь, мне двух раз хватило. Все эти формальности — для людей, приверженных системе и на нее молящихся. Но женщину я себе выбрал… на какой-то срок.

— И она не бежит от тебя с воплями, узнав про честные намерения? Это от тебя-то? Что с ней не так?

— Она особенная.

— Ну да, — ухмыльнулся Новак, — Гонз-стандарт. Дай угадаю? Рост от ста восьмидесяти, ноги от ушей, грудь не больше В, спортивная жопа, умные глаза, легкий налет интеллекта на лице. И чем эта отличается от прошлой? У прошлой вроде была та же фамилия.

— Зато имя у этой другое. Как у бывшей жены — легко запомнить.

— Пан журналист практичный!

— Пан журналист старый. И ленивый. Знаешь, что такое быть взрослым мальчиком, Пепа?

— Что?

— Знать свой стандарт. Знаешь, что любишь, это и выбираешь в кондитерской. Не тратишь время жизни на негодный вариант.

Мисс Натали Смит произносила «ты мой герой» и «с тобой так интересно!» именно тем тоном, что он любил. Распахивала глаза и, окутанная пеленой влаги, ждала, пока он раскроет над нею зонт в дожде. Сердцу поэта импонировали длинноты линий ее тренированного тела, долгота ног, гибкость обвивавших его рук… Нет необходимости писать стихи, чтоб обладать сердцем поэта. Для этого надо просто обладать сердцем. Хотя бы чьим-то, если своего иметь не привелось. Насыщение женщиной быстрее приходит с возрастом, быстрее настигает и пресыщение. Но с ней он рассчитывал успокоиться, что бы это не значило — все равно толком не знал. Тем более, Наталка выбрала довольно обыденный способ его успокоить — беременность. Не то чтобы он хотел, но раз уж случилось и не уберегся, решил радоваться. Первый-то раз вписался в отцовство слишком молодым, не успел понять. Многое проскакивал на скорости, торопясь жить, если говорить об отношениях между людьми. Обручального кольца никогда не носил — некогда — хотя и бывал женат. Женатым не успевал вжиться в роль, как всё заканчивалось. Он вообще очень многого не успевал и только после сорокастал нехотя замедляться — в чувствах, мыслях, ощущениях, действиях. Но с замедлением и кайф становился короче. Вокруг все твердили о кризисе среднего возраста, но Гонза не чувствовал его на себе. Кризис среднего возраста — он для малахольных, которым нечем заняться, у которых нет к жизни жгучего интереса, а у него был он — всегда. И более всего этот интерес составляла собственно дорога — от темы к теме, от страны к стране, от города к городу, от женщины к женщине. Дорога была сутью Гонзы Грушецкого, смыслом его существования, благословением, проклятием, лейтмотивом, кредо. А вот в местах назначения, в узловых точках обычно он не задерживался. Какой уж тут кризис, когда? Некогда.