Книга Немного любви, страница 41 – Илона Якимова

— Могу… наверное.

— Тогда вот что. Через час-полтора подъедешь на Малу страну? Во-первых, поговорим. Во-вторых, мне нужна твоя помощь.

Она захихикала поневоле, несмотря на все давешнее:

— Пепа, а ты не путаешь? Вообще-то это мне нужна твоя помощь!

— Само собой. Но ты очень вовремя позвонила. Тут меня донимаетодин неместный тип, который хочет странного… И вообще странного, и о Праге. Вот ему и расскажешь частным порядком. Старый знакомый, послать неудобно, а ты это сделаешь за меня, договорились? Ну, или поболтаешь с ним пару раз за кофе, как раз и я буду спокоен — не одна станешь шляться по городу — что-то из прежнего нашего ему вполне можно рассказать… не называя имен. Поняла?

Пепа всегда такой — протяни ему палец, руку откусит, да еще и долгов на тебя запишет — не успеешь оглянуться. Но без него сейчас никуда.

— Поняла. Давай адрес…

Через час, ссутулившись, она миновала серый полосатый дом по левую руку, желтый дом, второй от угла, и остановилась у той самой двери. Цигелна, три. Черт, почему, ну почему Пепа назначает свидания разным неместным людям именно здесь, куда они вломились десять лет назад, хохоча, иззябнувшие и молодые, в обнимку с Яном? Так, только не думать об этом.

Не думать об этом.

Не думать.

Нельзя же вечно жить призраками прошлого. Да она и вылечилась уже.

Задержать дыхание и шагнуть вперед, как в Чертовку, совершенно черную об эту пору года.

Толкнула дверь и вошла.

2. Бьющий на взлете

— Гонзо! Не меняешься, черный же ты кобель…

— Пегий, — молвил, входя, хлопнув по протянутой руке рукопожатием. — Теперь уже пегий, Пепа.

В «Малостранской» запретили курить, и это сильно сбавило шарма месту, но следовой запах табака еще притекал от намоленных поколениями стен. Грушецкий ловко ввинтился за стол на лавку напротив Йозефа Новака, узковато тут было при их соединенных габаритах, Новак толстый, Грушецкий крупный, но уютно, ничего не скажешь. И лучшая жратва на Малой Стране, несмотря на высокую проходимость. Неторопливо подвалил паренек, уставил на стол кружку с пенным, черкнул по столешнице карандашом. Теперь хлебнуть, поозираться, испытывая кайф древнего кочевника, прибывшего к стойбищу, где был когда-то молод и счастлив, и глянуть в смешливые глаза давнего знакомца. И сердобольный инспектор пражской полиции пан Новак щедро придвинул визави колбасную нарезку, мясной пирог в три слоя ветчинки и гренки.

Гонза Грушецкий был красавец-мужчина. Причем, был таков давно и уверенно, ни разу не будучи каноническим киношным красавцем. Подкова и два креста в гербе, и в подкову он верил крепко, не подводила ни разу, он был еще и везуч. Шляхетский гонор, харизма и удача — что еще нужно хваткому парню, чтоб преуспеть? Впрочем, именно преуспевать, как это понимают милые, простые люди, Грушецкий не спешил, вот уж пятый десяток шляясь по обитаемому миру в поисках развлечений и адреналинового допинга. Новак тем временем глядел на него все с тем же обманчиво добрым выражением рыльца:

— И что ты здесь делаешь, пегий? Только не ври, как обычно.

— А я тут… в свадебном путешествии.

— Оу! В очередном?

— Пан инспектор ядовитый.

— Пан инспектор хорошо знает пана журналиста.

— Не то чтобы хорошо, но долго, да. Нет, не в очередном. В последнем.