Книга Немного любви, страница 39 – Илона Якимова

Как же просто живется людям религиозным!

И как же в этом борении усмирить ненависть к юным, у которых все перечисленное еще есть — и в огромном количестве? Юным, безмозглым, наглым? Если бы можно было позаимствовать хоть немного ненужного им, так праздно сливаемого ими ресурса… Как глупа она была сама, думая, что жизни хватит, что все, все успеет.

Ничего не успела, а уже пора. Зеркала не лгут.

Больная сама собой, сползла, тем не менее, с кровати.

Надо выйти из дома, надо было поесть. Есть хотелось невыносимо.

На улице полегчало. Мимо Танцующего дома двинулась по набережной к Карлову мосту. Чем ближе мост, тем плотней толпа. От людей, как ни странно, Эла и успокаивалась, и раздражалась. Сегодня не радовали никакие турновские гранаты, ветер немного продул, и вот она задрожала, плотней кутаясь в куртку. Пакость-то какая, как же не хотелось впрямь заболеть! Смеркалось. Уютное плетение узких улочек, тесная сеть их с каждым шагом смыкалась вокруг нее все тесней. Людей в приближении к мосту становилось все больше, все чаще то тут, то там попадались на глаз пещерки-лавочки, увешанные по стенам рядами марионеток — на любой вкус, кошелек, в любой размер. От Чарли Чаплина до Человека-паука. От кавалеров в пудреных париках до Пиноккио с непременно метровым носом. В каждую пещерку, теплым светом напоминающую рождественский вертеп, можно войти, и трогать, и ощущать кукольную лапку в своей руке. Постепенно Эла и отогрелась, и увлеклась. Маленького, сантиметров семьдесят, Чарли она бы охотно увезла, поселила бы у себя — если бы у нее было то самое «у себя». Перетрогала все куклы, попрощалась с мастером, почти как с родным. И тут, на выходе, у самой Мостовой башни, прямо на нее кинулась афиша с Вольфгангом Амадеем, развеваемая ветром, фривольно прикрепленная за два только угла. Смотрела она, смотрела на классическое «Дон Джованни», а потом, поколебавшись, пошла за угол, куда вела стрелка, узнавать про спектакль.

Моцарта хотелось, как выпить. Конечно, она любила классическую оперу, венскую, любила страстно, и мысль посмотреть все тоже самое в исполнении труппы марионеток была на первый взгляд диковатой, но… Кассирша в коробочке при входе, едва помещавшаяся по месту работы, — глубокие морщины от подбородка вниз, словно она и сама была святая мать марионеток, — воздела руки и воскликнула наконец на ее сомнения:

— Вы, пани, идете или нет? Через пять минут начинаем! Идите-идите, нашего представления вы не забудете никогда!

Не наврала, надо сказать.

Но, едва вошла, Эла сразу поняла, что ошиблась, билет куплен, а отступать некуда. Залец оказался вполовину забит старшими школьниками, вывезенными бог весть из какой глубинки в столицу — из Чешского леса, что ли, понагнали силком? Оперу давали в сильном сокращении, от истории с Церлиной, кпримеру, избавились полностью. Вся сцена занимала метра четыре в ширину, представляя собой окно с черным задником, на фоне которого Дон Жуан соблазнял сперва донну Анну, Эльвиру, шел на кладбище к Командору — и блеск направляющих нитей в полутьме был виден едва-едва, и человеческие руки одетых так же в черное актеров сновали неуловимо, призрачно. Странное было чувство совершенной архаичности представления, присутствия на тайном обряде. Актеры и Моцарт побеждали все, даже публику. Даже девицу, сидящую на лавке впереди Элы, пришедшую в зал с попкорном, хрустящую им в особенно напряженных местах. Пухлая девица шепталась с подругой, хихикала, жрала — и все под божественные дуэты светлейшего Амадея и полет невидимых рук, управлявших магией лирических сцен. Куклы оживали. Очень быстро перестаешь воспринимать марионеток вещью, они становятся полноправными действующими лицами. Спектакль перевалил за две трети, когда Эла зло подумала, что некоторым, видать, от природы мозгов не выдали, не то, что ума и такта…