Книга Немного любви, страница 38 – Илона Якимова

А последние года два ее вдобавок в упор расстреляло возрастом, до кровавых ошметков, до клочьев, запятнавших каждый уголок мироощущения. С генетикой повезло — госпожа Малгожата вложилась и здесь. Женщины их рода старели медленно, умеренно, не расплываясь в теле. В тридцать она не выглядела на свой возраст, в сорок она выглядела на тридцать. Казалось, бояться можно еще подождать. Ой, ты совсем не меняешься, говорили ей подруги, но она-то знала правду. Смерть потихоньку подкрадывалась в мелком обвисании мышц, в дряблости их, в отсутствии тонуса, все ткани словно износились разом… Тело напоминало трясущийся говяжий студень, стыдливое, вздрагивающее желе. «Хорошо сохранилась» следует говорить о мумии, а не о женщине. Лифт с оборванным тросом, летящий вниз с пятидесятого этажа в горящем здании — вот как это ощущается. И долетела примерно уже до фундамента, вот-вот грянешься. И седина. И вмиг истончившиеся волосы. И серость кожи. Как будто время, выданное в кредит на молодость, вышло, и ей разом предъявили счет примерно за всё, да еще с грабительскими процентами. Она кончается, ее больше нет.

И на этом фоне, в этом контексте наблюдаемая вокруг юная любовь клыками впивалась в нее, рвала на части. Ужасающее чувство обездоленности накрывало ее, когда понимала — нет и не будет. Пропустила свое время, прошляпила, не гонялась за бабочками в животе, прогоркло масло в светильнике. А прав был, выходит, Ян, снедаемый лихорадкой перебрать побольше промежностей. Ему хоть помирать не обидно будет.

В ощущении неизбежной близкой смерти начинаешь ли больше ценить жизнь? «Мысль о смерти вероломна: захваченные ею, мы забываем жить» — Вовенарг не врал. Вероломна. Воистину. Забываем. Всегда. Как ни отворачивай лица, любимый ренессансными моралистами череп все одно отразится в зеркале, шаря по тебе пустыми глазницами. Женщина и смерть — единое целое. Ничуть не менее единое, чем женщина и жизнь. Мужчине этого не понять. Ежемесячное медленное, тянущее умирание — хотя и с обновлением — когда из тебя выходит кровь, жизнь, отслаиваются куски плоти. Если в тебе умирает дитя, получившее неверную комбинацию генов — ты смерть. Если убиваешь в себе дитя как неверную комбинацию генов — ты смерть. Если рожаешь живое дитя,истекая кровью, теряя сознание от слабости — то на границе смерти. Женщины не так давно перестали массово умирать в родах, чтоб секс и смерть потеряли для любой из них неразрывную связь. А когда секс заканчивается с возрастом и иссушением чувств, остается одна только смерть — без конца и края. И дело твое — сидеть у окна, глядеть, как тает последний лист на стене напротив, как осыпается фреска твоей жизни с твоего же собственного лица просроченным гримом, потекшим от слез.

Можно, можно было превратиться в старуху, не успев побыть юной девочкой, носимой на руках, любимой хоть кем-нибудь — с горечью и болью, но пусть. Остаться хранилищем знаний, жрицей внутреннего огня, воплощенной Гекатой, богиней чар, перекрестков, ночных дорог. Но как согласиться совсем исчезнуть? От этого лютый, животный ужас скрючивал тело, и она в холодном поту вынуждена была хвататься за покрывало постели, щупать холодный твердый пол, цепляться тактильно за реальность мира, который сейчас есть, но однажды его придется покинуть. Костям в глубине тебя нужны принятие и любовь, но им никогда не достается любви. Потому что как полюбить то, что ты однажды сгниешь, исчезнешь, вольешься в дерн? Она не могла любить дерн. Она панически не хотела ощутить себя дерном. Она до истерики боялась утратить возможность ощущать, так и не ощутив никогда ни счастья, ни полноты жизни.