Книга Еретики, страница 10 – Максим Кабир

— Мы думали, вы его в Симбирск доставите…

— Лень возиться, — сказала Прасковья. — Подождите здесь.

Она ушла в одичавший сад и позволила слезам облегчения течь по щекам. Внутри все дрожало, но это была хорошая дрожь.

Спустя четверть часа Прасковья и озадаченные красноармейцы прошли мимо лавки с восседающей на ней старухой. Прасковья решила, что старуха спит, но вдруг в спину ей донеслось:

— Как тебя звали?

— Меня? Прасковьей.

— Царствие тебе небесное, — сказала старуха и, сунув в беззубый рот мясистый нарост, принялась его сосать.

* * *

Судя по карте, от хутора до Свято-Покровского монастыря было двадцать верст, и, преодолев четверть расстояния, путники сделали привал. Притихшие красноармейцы поделили хлеб и сушеную рыбу. Прасковья ела с аппетитом, какого не испытывала давно. Питалась она скудно, без излишеств, но, как назло, не худела. С детства склонная к полноте, стеснялась лишнего веса еще и потому, что окружающим могло показаться, будто в ЧК особый паек, а ведь зачастую дневной рацион товарища председателя составляли сухарь и подсоленный кипяток, и как все, без блата, стояла она за пайковым фунтом хлеба.

Дамир щипал траву и ластился, бабник, к лошадкам красноармейцев. Лошадки кокетничали. Бойцы жевали голавль, наблюдая за Прасковьей. Над лощинкой, в которой они расположились, плыли бесконечным тяжелым покровом похожие на пар облака.

— Я вам солгала.

Красноармейцы вскинули брови.

— Кучма не был правой рукой Ульмана. В банде он был обыкновенной сошкой. На его поиски не послали бы отряд.

— Так это личное? — Тетерникова осенило. — Постой-ка, Кучма убил вашу маму?

Прасковья подумала, что, если сейчас моргнет, увидит на изнанке век ту ночь целиком. Услышит стук в дверь, и папа, близоруко щурясь, отворит незваным гостям, двое из которых замотали лица шарфами, а третий — нет.

— Мою маму — и отца тоже — убили подельники Кучмы. — Голос Прасковьи звучал спокойно, словно она говорила о будничных вещах, о покупках или надоях. — Но Кума тоже там был. Убийц я не смогла бы опознать.

Картинки прорвались в мозг из ненадежно запертого чулана. Нелюди. Ножи. Красные брызги на занавесках и вышитой мамой скатерти. Папин желтоватый подкожный жир. Ухмылка Кучмы, не запачкавшего руки кровью.

— По соседству с нами жил ювелир, — сказала Прасковья. — Грабители спутали адреса. Папа служил дьяконом в церкви, а мама работала швеей. У нас нечего было красть, и они рассвирепели. Зарезали родителей у меня на глазах. А пока отец умирал… — Прасковья облизала губы, паузой выдала бушующие внутри эмоции. — Пока он умирал, Яков Кучма насиловал меня.

— Черт. — Тетерников покачал головой сокрушенно. Скворцов сплюнул в траву.

Прасковья вспомнила грубые толчки и мужские руки, впервые дотронувшиеся до ее груди, и как царапал сердолик пересохшую слизистую, когда Кучма сунул палец ей во влагалище. Хлеб встал комом в горле. Она бедром почувствовала тяжесть перстня, снятого с трупа. Испугалась, что, если повернется, увидит истекающего кровью, твердящего дурацкие слова молитвы папочку и бездыханную мать у печи.

— Вас пощадили? — спросил Скворцов.

О, нет. Те… существа не знали пощады.

— Кучма придушил меня и посчитал, что я умерла.

Новые — старые, в ржавых пятнах — картинки посыпались из чулана. Как она приходит в себя среди трупов. Как целует маму, как ковыляет пустынной улицей, а кровь струится по ногам и скапливается в калошах. Наконец, как она раскалывается воплем в конторе жандармского управления. А контора пуста, как город, как вера богомольцев, и по полу раскиданы грязные бумажки.