Книга Еретики, страница 7 – Максим Кабир

Ухмылки сползли с лиц мужчин, увяли. Развернувшись к ним спиной, Прасковья позволила себе победоносно улыбнуться.

* * *

— Товарищ председатель, а, товарищ председатель!

— Я вас слушаю, боец.

— Тетерников моя фамилия. Викентий. А этот… слышь, как тя звать?

— Сеньор Стефан Скворцов.

— Точно! Вертелось на языке!

Трое всадников скакали вдоль дубового гая. Прасковья на жеребце Дамире — аббревиатура от «Даешь мировую революцию!», парни — на гнедых кобылах. Ветерок развевал волосы наездников и приглаживал степные травы, колосящиеся по правую руку. Луговина уходила вдаль, к зеленым урочищам, похожим на пасущихся в поле слонов. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны молодых дубов и золотили штыки на винтовках красноармейцев. Желуди хрустели под копытами лошадей.

— А вас как величать, товарищ председатель Туровец?

— Прасковьей кличут.

— Славное имя, — оценил Тетерников. — Чисто русское.

— На самом деле — греческое, — сказала Прасковья.

— Правда? А ласково как?

— Что — ласково? — не поняла Прасковья.

— Ласково светит солнце, — вполголоса, с ехидцей запел Скворцов.

— Ну как вас матушка называет? — прикусывая улыбку, спросил Тетерников.

— Никак, — ответила Прасковья, глядя в лес. — Ее убили.

Тетерников стушевался.

— Простите, председатель.

— Кто убил? — посерьезнел Скворцов. — Чехи? Комучевцы?

— Давайте отложим праздные разговоры, — сказала Прасковья.

— Да… извините…

Степь плевалась кузнечиками. Комучевцы знатно потрепали Симбирск, но круглой сиротой Прасковья стала раньше. До войны, до Сдвига, до Октября. Когда царь, по которому сохли одноклассницы Прасковьи, отрекся от престола и правительство Керенского на радостях объявило всеобщую амнистию. Когда жандармерию и царскую полицию поголовно сослали в окопы Великой войны и некому было противостоять преступности, захлестнувшей город.

— Товарищ председатель… — Спутники Прасковьи не умели долго молчать.

— Здесь.

— А зачем вам в хутор?

Прасковья сдула с рукава мотылька.

— Про банду Ульмана слыхали?

— Кто ж не слыхал? Налетчики, душегубы. Скольких людей на тот свет сослали. В ссыпной кассе цельным мильоном разжились.

— Только нет больше банды, — сказал Скворцов. — Они винзавод в Сенгилеевском уезде брали, а там засада. Ульмана под белы ручки в ваш Симбирск и доставили. Наверное, казенные харчи точит.

— Не точит, — возразила Прасковья. — Кончился Ульман в Соловьевом овраге.

— Поделом.

— У Ульмана наперсник был, — сказала Прасковья. — Яков Кучма. Второй человек в шайке. — Тень скользнула по ее лицу. Не от веток тень, а от воспоминаний. Она увидела родной дом на берегу Свияги, маму за швейной машинкой, папу с книгой. И сама Прасковья, босоногая, шестнадцатилетняя, еще не видевшая ни чудищ, ни человеческих кишок, облепленных мухами, лежащих в дорожной пыли… невинная девочка подходит к окну и говорит, вглядываясь в ночь:

— Мам, пап, там какие-то люди стоят.

Газеты писали, звездный рак заразил Россию летом восемнадцатого, и они были правы. В восемнадцатом подземная река Симбирка выпустила на поверхность отвратительных троглобионтов, а местный помещик Шапрон дю Ларре стал приносить кровавые жертвы Псам, Обитающим В Углах. Но монстры населяли мир задолго до Сдвига. Населяли его всегда, и Яков Кучма, дезертир и мародер, был одним из чудовищ.