Книга Нелюбушка, страница 65 – Даниэль Брэйн

Что в нем такого, что его так боялась моя мать? Почему Настя передала мне самое ценное, что у нее было?

Настя расправила на себе рубаху, встряхнула и принялась натягивать сарафан, и мне было настолько жутко, что будь у меня в руках нож, я бы ее ударила. Я теряла контроль, перед глазами стояли фиолетовые и синие пятна, и я не была уверена, что это причуды психики, что можно еще пережить, а не влияние магии.

– Зачем, барышня? – Настя скривила живую половину лица, вторая половина исказилась – монстр, смотревший на меня, пока я лежала в забытье. – Так прожила бы девкой. Глядишь бы, померла спокойно, когда время настало.

Она снова прятала взгляд, и я понемногу осознавала: все, что я знаю о людях, все, что я привыкла от них ожидать, все, что я могла предсказать в их поведении в своей прошлой жизни, здесь я могу выкинуть как пришедшую в негодность грязную тряпку.

Красавица-крепостная с дивным даром несколько раз бежала от господ, алкая свободную жизнь, одна или с возлюбленным, где-то вдали отсюда. Вполне может быть, что, как в моем прошлом мире, в этой империи существовали места, где крестьянин мог объявить себя вольным, если туда доберется. Настю поймали, искалечили, убили ее жениха, и стало уже неважно, что оба они смирились с проклятьем волшебства.

Жизнь, о которой Настя мечтала, закончилась, не начавшись, и она решила век вековать, не позволяя проклятью сбыться. Нет венчания, не кончено девичество, и она до самой могилы будет водной ведьмой, но не погибнет сама и не погубит своего избранника.

Но что-то случилось, и Настя рассталась с даром. И я подозревала, что это «что-то» – не ее человеколюбие или авторитет Софьи. Мне казалось, что «что-то»я видела не один раз.

– Настя, – позвала я, она выпрямилась, посмотрела на меня настороженно. – Ты влюбилась в Аркадия. Так?

Настя вспыхнула, словно я ее застукала за чем-то постыдным. В этот век случился прорыв в науке, что совершенно не помешало всем, включая ученых, жить с оглядкой на предрассудки и стереотипы. Например, признаться кому-то, что тебе нравится человек, – покрыть свою честь несмываемым позором.

– Объясни мне, почему ты не исцелила себя, до того как передать мне свой дар? Я ведь тебя вылечить не смогу?

– Не сможете, барышня. Вам сила останется, пока вы в тяжести.

Настя отжимала свою роскошную косу, и вода стекала с ее волос сочной струйкой. В мое время любая девушка перевернула бы мир, продала все, что имеет, собирала по всем фондам и группам в социальной сети деньги на операцию. Это все потому, что Настя крепостная, или есть иное объяснение?

– Почему не исцелила себя до того, как мне передать дар?

Я уже не скрывала ярость. Настя выпустила косу, сгорбилась, закрыла лицо руками, тихо завыла. Она стояла так, раскачиваясь, возможно, раскаиваясь или изображая великую скорбь, я терпеливо ждала, пока ей надоест эта скверная самодеятельность.

– Да как же я, барышня, память Антипа предам? – плаксиво подвизгивая, проговорила Настя, не отнимая рук от лица. – Я же его сильнее жизни любила! Он меня сильнее всего на свете любил! Как я кляла себя, ругала, рада была, когда ваш мужик запропал, думала, уж и не вернется, Водобога благодарила за милость!

А ведь Аркашка не мужик, он человек вольный, подумала я, она специально его мужиком величает, кто уж ее знает почему. Принижает в своих глазах объект своей же запретной страсти? Как знакомо, так легче справиться с собственным унижением – поскольку она полагает, что нет ничего хуже ее вспыхнувшего непозволительного чувства.