Книга Нелюбушка, страница 152 – Даниэль Брэйн

– Анатолий, – просипела я, горло начало драть как наждачкой, я протянула руку к чашке, но не смогла пить. – Никто не сочтет вас, Иван Иванович, к его рождению причастным, я приехала в Соколино, будучи в тяжести. И ваша жена…

– Она умерла от чахотки шестнадцать лет назад, – перебил Севастьянов, и я окончательно онемела. – Столько лет вдовства дают мне право сделать вам предложение.

От Севастьянова нет причины ждать гитанский хор, кольцо с камнем в полкулака и охапку цветов среди зимы. Принеси он корзину подснежников, я отказала бы без раздумий, романтик хорош, но не когда предлагаешь ему пуд соли, а соль доведется есть не раз.

– Чтобы жениться на мне, нужно быть очень смелым, – заметила я, и дышать стало легче.

Смелым, глупым или благородным, так унижать дозволено королям, шутам и великодушной добродетели. Аркашка укорял меня, что я все знала – в его упреках был резон, и кем бы ни был Всеволод – игроком, лицемером, банальным вором, я, наверное, только с ним понимала, что я – Любовь.

Севастьянову это предстоит доказать. Не деньгами, не тем, что он уступил мне дом, снисходительно катался со мной к Лукищеву и по моей просьбе скупал крестьян. Он ведь ничем не рисковал.

Брак с Всеволодом был плевком в лицо обществу, брак с Лукищевым стал бы немалой аферой, брак с Севастьяновым призван меня облагодетельствовать. Жених богат и ничем не запятнан, у меня вошь на аркане и двое внебрачных детей, но индульгенции покупаются, вопрос в деньгах. Блажь – деяние добронравное, как милостыня, и бросовое, как обноски с барского плеча.

Да, я люблю Севастьянова, но любит ли он меня так, как я того смею хотеть.

– Дайте мне срок, ИванИванович, – негромко попросила я, допуская, что после этих слов он укажет мне на дверь, и я пойду с двумя детьми и четырьмя крестьянами, и деньгами… но это лучше, чем с одним ребенком пробираться в чужой курятник по ночам. – Сейчас я целиком принадлежу моему сыну. Его зовут Анатолий… Всеволодович.

Никита Седов прислал в подарок шубу. Он получил завещание, обещал исполнить все в точности, на имя моего сына он положил в банк сто тысяч, которыми я имела право распорядиться на благо своих детей. И, чтобы я не приставала с вопросами, приписал, что возвращает сим образом долг моему отцу – я отчего-то считала, что долг не денежный.

В гостиной шел урок Аннушки – я наняла ей учителя, бедный парень, что не вытерпишь, потому что тебе платят! Анна училась с удовольствием, но громко, славно, что сын всегда крепко спал. Я вернулась к работе и писала господину ван Йику, который с семьей занимал одну из починенных изб в Соколино, что сделать до весны. Кто-то пришел – открылась дверь, но я переняла у Севастьянова привычку не отвлекаться.

– Ан, де, труа! – кричала Анна, повторяя за учителем. Хорошо, что никто не додумался подарить ей попугая, я бы рехнулась. – Катр, сенк, сис!

– У нее прекрасное произношение, Любушка, – услышала я и, окаменев, подняла голову. Манера сначала впускать, потом смотреть подвела, и я рассматривала шубу Софьи, дожила, скоро начну щупать чужие платья. – Я без приглашения, простите, но я спешу, а дело неотложное.

У княгини Убей-Муха ко мне могло быть лишь одно неотложное дело. У вдовы Убей-Муха, напомнила я себе. Она ненавидела мужа, но любила – так бывает, и она, вероятно, пришла мне мстить.