Книга Нелюбушка, страница 151 – Даниэль Брэйн

Стояла терпкая зима, снег завалил окна домика, и солнце сверкало на гранях миллионов снежинок. Пахло теплой печью и молоком, потрескивали дрова, прибегали с улицы румяные от мороза мужики и бабы, Катерина пекла пироги и по обыкновению на кого-то ругалась. Степка осторожно заглянул в кухню – не погонят ли, тщательно отряхнулся, снял шапку и полушубок,под ехидным взглядом кота со вздохом расстался с валенками.

Я приложила палец к губам – мол, тише, но Степка заговорил, и мне было самой впору не заорать.

– Давеча, барыня, коляску отшельница в Лукищево-Нижнее привезла, – рассказывал Степан, изображая в лицах всех персонажей, спасибо, что не коня. – Господин Кукушкин ей – мол, старица, куда барина дела, а она – знать не знаю, ведать не ведаю, а только барышня соколинская на телеге сей была, и ноне и навеки она в скиту, нечестивый.

Наденька обошла и меня, и Шольца. Я послала ее за бабами и более не видала, была убеждена, что она нашла пристанище в чьей-то избе и не показывается на глаза, чтобы я не припахала ее к уходу за новорожденным.

– Так это было как раз третьего дня. А барина, господина Лукищева, сегодня Макарка да Орест лукищевские сыскали в сугробе. Одни ноги торчат, и окоченел весь, значит. Как есть… – Степка прервался, погрыз большой палец, повздыхал, покусал губы, но сомнения предпочел оставить при себе. – То дорога от станции до скита, а Лукищево-то си-и-ильно в стороне будет…

Одним махом семерых не семерых, но даже если Петр Ильич прав и отец умер от пневмонии, а Убей-Муха погиб по чистой случайности – черт возьми, отец ошибался, Любовь не годилась Надежде в подметки, и я пасовала перед ней. И все бы у Наденьки получилось, если бы мать однажды не вышибла дух из строптивой старшей дочери.

Правосудие нерасторопно, но Шольц в выигрыше и так, его расследование оценят по достоинству, возможно, он поймет, что стоит завязывать потакать барским придурям. Неглупый мужик, и мне не хотелось бы увидеть его под жандармским конвоем.

Севастьянов меня не навещал, если не считать того, что утром и вечером он справлялся о моем здравии. Сейчас он дождался, пока Степка уйдет, а тот долго возился, не веря, что валенки не пострадали. Ефимия внесла горячие пироги, Севастьянов застыл в дверях, я с бесшабашной улыбкой его пригласила, уверенная, что он принес мне тоже какую-то скверную весть.

– Надежда Платоновна теперь отшельница в скиту, – сказала я, прощупывая почву. – Вы знали?

– Молва языкаста, – согласился Севастьянов и сел.

Было ли то насилие, доктор, давая заключение, не знал о привычках князя. Не изобрела ли Надежда себе прикрытие, если вдруг кто-то узнает, проговорится, докажет? Бегствомона подтвердила вину, косвенно, только в моих глазах и, может, еще и Шольца. Наделать бы из Наденьки гвозди, меня окружают женщины, чьи помыслы от чистых далеки, поступки подлы и откровенно преступны, но, черт, эти женщины великолепны.

– Как вы назвали сына, Любовь Платоновна?

Меня проклянут те, кому придется звать его по имени-отчеству. Я не вернусь к его отцу, когда он выйдет из острога, но я не стану отнимать ни у отца, ни у сына то, на что они имеют полное право. Севастьянов задал невинный вопрос, а меня накрыло запоздалым осознанием, в какое уязвимое положение я его поставила и своей просьбой, и проживанием в этом доме.