Книга Нелюбушка, страница 147 – Даниэль Брэйн

– Угощайтесь, Тимофей Карлович, – хищнически улыбнулась я, выставляя на стол все, что у меня было к вечернему чаю, а Катерина расстаралась как никогда. Я снова использую кабинет Севастьянова для застолья, но какого черта: в комнате спит сестра, и дай-то бог, чтобы она опять не прилипла к двери, подслушивая разговор. – Тимофей Карлович, скажите, для завещания мне два свидетеля разом нужны?

Шольц, в отличие от доктора, на еду не накинулся, хотя в доме Софьи наворачивал за троих, и было то уважение или он не хотел меня объедать? Но от чая не отказался, прихлебывал кипяток и жадно поглядывал на ватрушки, пирожки и печеные яблочки с медом и орехами. Я подвинула к нему корзинку, но он выжидал.

– Нужны, – подтвердил он, глотая слюни. – Вам подписать? Так со мной Капитон, писарь. Вольный и грамотный.

– Зовите его сюда, – зловеще прошипела я.

Шольц на крючке, ему лучше иметь меня в союзниках. Он с моей матерью вел нечистые дела, наверняка и не с ней одной, я же обещала ему честный заработок, и метнулся он мухой, а когда поднимался на крыльцо, я расслышала ругань.

– Пусти! – орал Лукищев и, видимо, пытался снести урядника с пути, а Шольц даже не отбрехивался. Крики резко стихли, вошли Шольц и обещанный Капитон, и я от неожиданности попятилась.

– Осторожно,громила ты косолапый, – предупредил Шольц Капитона. Позорная капитуляция Лукищева стала ясна – я судорожно думала, куда писаря усадить, в нем без малого два метра росту и настолько косая сажень в плечах… нет, две. – Стой тут, пока барыня не позовут. Там, Любовь Платоновна, Ипполит Матвеевич с нетрезвых глаз к вам просится. Капитон его в коляску отнес, положил.

– С… с-па-сибо, – выдавила я. В спину вступила сильная боль, будто меня ударили, и сползла в низ живота, я скрипнула зубами. – Завещание, Тимофей Карлович.

– В двух экземплярах, – обрадовал Шольц, потирая руки и садясь. На мое перекошенное лицо он то ли не обратил внимания, то ли списал его на эффект появления Капитона. – У вас оба готовы?

Я, борясь со спазмами в спине, принялась копировать завещание. Это доводило меня до истерики, я привыкла к чистому, словно книга, тексту, размеренному стуку клавиш, а предстояло обмакивать перо в чернильницу, ставить кляксы и карябать текст, кой черт я так расписала, могла бы короче! Шольц ждал, и чай его остывал, ждал и послушный Капитон, и наконец я закончила.

– Поверенному вашему с надежным человеком пошлите, – посоветовал Шольц, ставя заковыристую подпись. Наступила очередь Капитона, он осторожно подкрался, и я опасалась, что под ним пол проломится, но обошлось. Капитон так же аккуратно вышел, поклонившись напоследок, Шольц, смотря на меня настороженно, произнес: – Так я по делу к вам, Любовь Платоновна. Пожар я разобрал.

Он взглянул на потолок, я тоже, ничего там не было занимательного.

– Нонче замыло все и замело, так я до крайнего срока ходил, больше никак, дознание столичное доклад требует.

Да не тяни ты, черт побери. Я болезненно охнула, Шольц растерялся, и я, потирая спину, умоляюще простонала:

– Тимофей Карлович, время нынче особо дорого…

– Как, Любовь Платоновна, мог загореться дом, а с ним три избы, когда ветра не было и вся деревня цела? – спросил Шольц, подняв вверх палец. Я усмехнулась про себя: он взяточник и проныра, но кто без недостатков, он опередил эпоху на сотню лет, а кончит в тюремной камере, ибо сколько веревочке ни виться.