Книга Нелюбушка, страница 149 – Даниэль Брэйн

Наденька не шевелилась, а я ведь только что решила ее судьбу.

Шольц топтался в прихожей, я протянула ему ассигнации, и он смотрел на них и никак не мог сообразить, что значит настолько скромная сумма и что ему, бедному, теперь со всем этим делать.

– Про матушку мою, Тимофей Карлович, пишите…

Странное ощущение всевластия, будто я надела кольцо, покалывало легкие и разгоняло сердце. Я вручаю сестру в руки зыбкого правосудия, и обратного хода не будет ни у меня, ни у Шольца.

– Пишите как есть. А это вам за труды… похвальные. Муж рассказывал, что есть мастера сыска, как батюшка ваш.

В столицах живет свой великий Иван Путилин, газетчикам тоже найдется тем. А я умываю руки.

Наденька спит, но если я не переживу эту ночь, то не от замыслов своей несчастной, обесчещенной, давным-давно бесчестной сестры. Сейчас примчатся на долгожданное событие шумные и суетные повитухи, а Шольц пока тут постоит, постережет, не переломится. Я прислонилась спиной к стене, дверь содрогнулась.

– Любовь Платоновна, откройте! Откройте, или я сам войду!

Шольц выскочил из дома, грохнув дверью, я подпирала стену и думала – мы с сестрой один на один. Кто из нас чей палач?

– Что шумит, Любанечка?

В белой длинной рубахе Наденька походила на восковую фигуру. Она стояла в дверях комнаты, облизывала губы и собиралась впиться мне в горло клыками. Снаружи доносились крики и конское ржание, никто не услышит и не придет мне на помощь, какая для сестры оказия.

– Урядник приехал, – отозвалась я и сделала пару глубоких вдохов. – Лукищев скандалит, а я рожаю, так сходи Ефимию поторопи.

Я наблюдала за ней из-под полуприкрытых век – попробует до меня дотянуться, и пожалеет. На секунду Наденька действительно стиснула кулаки, но потом отвернулась и с наигранным безразличием спросила:

– А что урядник?

Помимо пожара и гибели матери был еще князь, и он перед смертью мог показать, что Надежда нанесла ему роковую царапину.

– Он узнал, кто поджег дом и убил матушку. Иди, накидку мою возьми да сапожки.

Двигаясь, как сломанный робот, Наденька оделась, шагнула на крыльцо, и меня оглушили крики, кони, люди, но дверь закрылась и отрезала от всего мирского и преходящего. Мне предстоит таинство, мне нужны силы, необходимо как следует подкрепиться, и я вернулась в кабинет и набросилась на сласти.

Шольц, живой и здоровый, застал меня с набитым ртом и выпученными глазами. Я неловко замахала руками, заглянула в чайник – пусто, сунула чашку под кран самовара, кое-как проглотила застрявший в горле пирог. На столе почти ничего не осталось, а голод никуда не ушел, и смотрела я на урядника так плотоядно, словно намеревалась его разделать на холодец.

– Господина Лукищева я отправил обратно в имение, – отрапортовал он и почесал висок. Стычка с Лукищевым придала Шольцу бодрости, и хотя его слегка помяли, напоминал он теперь не сельского расхлябанного урядника, а бравого столичного полисмена. – Сам разберется, его оно или уже не его… А Надежда Платоновна где?

Долг платежом красен. А Шольц молодец, не теряет напрасно времени, и ведь он давал шанс нам обеим – и мне, и моей сестре.

– Я послала ее поторопить баб. Она сию секунду придет.

В дом вломилась взбудораженная Ефимия, таща за собой Наталью и двух баб, маленькое пространство стало очень женским, пугающим непосвященных, и Шольцасдуло как ветром. Мартына Лукича услали готовить баньку, дед Семен рубил дрова во дворе. Бабы носились как ужаленные, таскали меня из комнату в комнату, переодевали, расчесывали мне волосы, заваривали отвратительные на запах и вкус травы – я, улучив момент, выливала их в цветочный горшок: нетрадиционной медицине я не доверяла еще сильнее, чем местному лекарю. Один раз отвертеться не удалось, Ефимия чуть не силой влила в меня какое-то варево, и я вырубилась под одобрительное: «Вот и хорошо, барыня, поспи, матушка, а после и в баньку пойдем». Я, еле ворочая языком, пригрозила, что выпорю, когда очнусь, но Ефимия только хихикала. Обе мы знали, что когда я проснусь, мне будет не до расправы.