Книга Нелюбушка, страница 148 – Даниэль Брэйн

От барского дома остались одни головешки, что и как он мог там найти?

– Господский дом с концами сгорел, там ничего не попишешь, а избы мужики от огня отстояли, – продолжал Шольц, наклоняясько мне через стол, и глаза его сияли азартом. – След поджога я нашел явственный. Масло для ламп разлили, Любовь Платоновна. Баба ваша, которая коня мне все сулила куда придется, показала, а прочие подтвердили, что барыня масло берегла, жгла, когда помещики соседские наезжали, а так держала бутылку под замком.

Мог ли Кукушкин, бывавший у матери как доверенное лицо Лукищева, что-то знать? Опросил ли его его Шольц? Мне скажут ровно то, что сочтут нужным.

– Барский дом сперва загорелся и задолго до изб, а сгорел начисто, – шептал Шольц так тихо, что я разбирала с трудом, – потому что окна-двери плотно заперли. Потом как полыхнет, и спасать нечего да некого. Избы подожгли после, мужики ваши тушить кинулись. А как в барском доме заприметили огонь, так туда побежали, и дед ваш велел сундук ломать, как то ему барин покойный, батюшка ваш Платон Сергеевич, наказывал. Успели.

Большее не узнать. Я незаметно терла поясницу, пытаясь понять, как все случилось на самом деле. Мать улучила момент, когда сестра ушла, или подстроила так, чтобы Наденька спящая угорела, но затем то ли увидела дочь возле изб, то ли Надежда ее выманила – но сестра не расскажет, ей выгодно стоять до последнего и упираться, что виноваты мужики.

Или мать отослала сестру, предупредив, что подожжет дом, и встретились они в той самой крестьянской избе – матери на погибель. Чем Наденька ее душила – тканью, шалью, она все могла потом кинуть в огонь, с уверенностью я могла лишь сказать, что прикончила она мать с мстительным наслаждением.

Шольца выпрямился, что значило – это все.

– Не расспрашивайте, что да как, Любовь Платоновна, – попросил он, опасливо беря ватрушку, – я изложу, а дальше пусть господа столичные разбираются.

Зыбкие версии, тайны навсегда, и вряд ли дознание отыщет что-то в руинах. Дом и избы по весне разберут, и канет в небытие пожар в Соколино, обрастая легендами, и лет через двести мальчишки будут пугать друг друга призраком барыни.

– Матушка ваша – писать, что убиенная? Или прикажете – не писать?

Я переждала короткий приступ, схватила чашку, из которой не допил Шольц, и выпила залпом холодный чай. Все предисловие, он явился не для того, чтобы рассказывать о пожаре. Смерть матери – вот ради чего он здесь, и его заключения хватит, чтобы пусть не в поджоге, но в убийствеобвинили мою сестру. Доказано ли? Какая разница, а суд, с учетом того, что за косой взгляд на родителя можно выхватить полгода в камере, не примет как смягчающие обстоятельства побои и грозящий вынужденный брак.

– Что будет виновному?

Мне жаль сестру? Нет, ни капли. Она сама выстлала себе путь через тернии на эшафот.

– Каторга, Любовь Платоновна, – Шольц дожевал ватрушку, вздохнул и вытер о сюртук пальцы. – И с отшельника спросу нет.

– Хороший совет, – я сложила оба экземпляра завещания и поднялась. Живот стало тянуть сильнее, мне показалось, что по ногам течет. – Обождите, я тотчас вернусь, и отправьте Степана за доктором.

Шольц встал и вышел, я зашла в комнату – сестра спала, подложив руку под щеку, и, проходя мимо, я заметила в своем неземном сиянии, что на лице ее блестят слезы. Я добрела до спальни, с трудом присела, открыла сундук, зарыла завещание как можно глубже и вынула ассигнаций на полтысячи из денег, отказанных мне Севастьяновым. Затем я переждала, пока подо мной не образовалась лужа, сунула обратно большую часть ассигнаций, закрыла сундук и поднялась.