Книга Любимая таю императора, страница 69 – Вера Ривер

— Как ты вообще будешь двигаться с... этим? — шепчу в его губы, не удержавшись. Абсурдный вопрос в абсурдной ситуации.

— Как с ножом в сапоге, — отвечает мгновенно, без раздумий.

— Ты бесчувственный камень.

— Было бы удобнее, — сухо усмехается.

Выводит меня из узкого прохода. Рука на локте направляет, не более.

Скользим вдоль бамбуковой ограды. Стебли шелестят, шепчут предупреждения. Пригибаемся, когда факел вспыхивает слева.

Он идет уверенно, каждый шаг выверен.

И да… все еще возбужден. Вижу краем глаза, как ткань хакама натянута.

Но лицо спокойное, взгляд ясный, движения точные. Никогда не видела мужчину в таком состоянии с такой ясностью в глазах. В борделе они становились животными, теряли человеческий облик.

— Рэн? — шепчу на ходу.

— Потом, — обрывает.

Он показывает три пальца — до следующего рывка. Мы скользим к северной галерее, где сёдзи заменены бамбуковыми ставнями.

Рэн приседает, достает из рукава стальной штифт, щелчок — и шпингалет сдается.

Он отдает вазу и пропускает меня. Я втягиваюсь в темную комнату, пахнет лаком и старыми чернилами.

— Третья полка слева, — шепчет почти беззвучно. — Нижний ярус. Лакированный ларец с инкрустацией перламутром. Видишь?

— Вижу, — двигаюсь в указанном направлении. Считаю шаги — двенадцать.

Приседаю перед полкой. Ларец на месте, черный лак блестит даже в темноте. Перламутр мерцает как чешуя рыбы. Открываю осторожно.

Внутри — то, за чем пришли. Меняю.

Возвращаемся через то же окно.

Сердце у меня быстрее барабанов.

Рэн ловит меня за талию, ставит на татами. Все так же молча.

Одевает в обратном порядке. Оборачивает кимоно, расправляет полы, затягивает пояс.

Его пальцы ловко идут по моим плечам, сходят к лопаткам, поправляют шов.

Затягивает бережными касаниями нижний пояс, потом накручивает оби, виток за витком, как бинтует рану.

Чувствую приятное тепло от его горячих пальцев даже через все слои шелка. Он ускоряется, счет времени давит, на дает мне насладиться этой близостью.

Волосы. Быстро скручивает их в привычный валик, закрепляет. Шпильки возвращаются наместа — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Считает вместе со мной, беззвучно шевеля губами. Последняя шпилька — с жемчужными подвесками — звенит едва слышно, как далекий колокольчик.

— Семь минут от начала, — шепчет он в ухо. — Выходите. Лицо спокойнее.

Киваю. Проверяю себя в маленьком зеркале — все на месте, идеальная таю. Только глаза выдают: слишком яркие, слишком живые.

Выхожу. Служанка ждет снаружи терпеливо, будто прошло мгновение, а не семь минут. Кланяюсь ей в благодарность. Возвращаемся в зал.

На сцене ад глотает героя. Красные ткани взметаются, как языки пламени. В зале пахнет ладаном и пеплом.

Я сижу прямо. Считаю во второй раз: удары барабана, дыхания рядом, шаги патруля во дворе.

Где-то в руках Рэна лежит чья-то память в белой глазури с трещинами.

А у меня на губах — вкус ночного ветра, и под кожей — память его пальцев.

Интересно, заметил ли он, что каждый раз, когда касается меня, я считаю секунды до момента, когда прикосновение закончится?

Или когда оно повторится?

На сцене заканчивается второй акт.

В моей игре — тоже.

Но финал еще не написан.