Книга Любимая таю императора, страница 72 – Вера Ривер

Полдень наступил незаметно — солнце прямо над головой, тени сжались в крошечные лужицы под камнями.

Душно — каждый вдох требует усилия.

Расстегиваю верхнюю застежку кимоно — маленькую перламутровую пуговицу, которую О-Цуру пришивала три раза, пока не села ровно. Еще одну.

Воздух проникает к ключицам — горячий как дыхание лихорадящего, но все же воздух, все же движение.

Рэн сидит напротив. Смотрит — но не туда, где открылась кожа между воротниками. На лицо смотрит.

— Через час будет поворот, — говорит внезапно. — Если спуститься по тропе, там сакура. Еще цветет.

— Сейчас? Поздно же. Май заканчивается.

— Эта особенная. Растет в тени, у ледяного ручья. Горный холод держит цветение. Хотите посмотреть?

Хочу ли? В Токио сакура была везде. Лепестки залетали в чайный дом, кружились как розовый снег. О-Цуру ставила ветки в вазы — для красоты, для гостей.

Но полюбоваться? Остановиться и просто смотреть? Времени не было. Подготовка, репетиции, прием гостей. Считала минуты до выступлений, не лепестки на ветках.

— Хочу, — говорю. — Покажи.

Он кивает. Закрывает глаза. Откидывается на спинку.

Час проходит — я считаю удары сердца, скрип колес, птичьи крики за окном. Ровно через час открывает глаза:

— Здесь.

Стучит в стенку кабины. Извозчик останавливает. Спрыгивает, помогает выйти:

— Долго изволите?

— Час, — говорит Рэн. — Жди.

Тропинка узкая. Камни скользкие от мха. Иду осторожно — гэта не для горных троп. Он впереди, раздвигает ветки. Внизу шумит вода.

— Тут ёкаи водятся, — говорю. — Горные духи. Могут заманить, увести.

Пожимает плечами:

— Я страшнее любого ёкая.

Верю. Ёкаи хотя бы страстны в своей жестокости.

Спускаемся минут пятнадцать. Шум воды громче. Холодный воздух волнами поднимается от ручья — благословение после духоты дороги.

И вдруг — розовое облако.

Сакура. Огромная, старая. Ствол в три обхвата.

Ветви низко, почти касаются воды. И вся в цвету.

Розовые грозди толще, чем в столице. Лепестки крупные, с темными прожилками.

— Яэ-дзакура, — говорит Рэн. — Восьмислойная вишня. Поздний сорт.

Подхожу ближе. Лепестки падают плавно, как во сне. Беру один, что садится на рукав. Плотный, холодный от постоянной тени. Считаю слои правда, восемь.

И вдруг что-то сжимается в горле. Глаза щиплет. Зрение плывет. Слезы? Откуда?

Смотрю на это розовое чудо. На ручей, несущий лепестки. На свет, пробивающийся сквозь ветви. Красота такая,что больно.

В Токио видела красивых женщин, дорогие кимоно, искусные танцы. Но это другое.

Это... настоящее. Никто не платил дереву, чтобы цвело. Никто не заставлял. Само.

Потому что может. Потому что время пришло. Красивое даже если никто не увидит.

Слеза скатывается по щеке. Еще одна. Не вытираю — пусть.

— Почему плачете? — Рэн вдруг рядом. Близко. Смотрит не на сакуру — на меня. — Кто обидел?

Качаю головой. Пытаюсь объяснить:

— Никто. Это... когда слишком красиво. Когда эмоции не помещаются внутри. Они выливаются. Через глаза.

— Странно, — говорит тихо. — Плакать от красоты.

— Ты никогда не плакал от красоты?

— Никогда не плакал вообще. Даже в детстве.

Еще одна слеза. Теперь уже от жалости. К нему. К мальчику, который не плакал.

Он поднимает руку. Почти касается моей щеки. Замирает, почти тронув кожу.

— Вам идёт плакать, — говорит внезапно.