Книга Любимая таю императора, страница 75 – Вера Ривер

— Не сглатывай! Кадык дёргается! Некрасиво!

Пять минут. Шесть. Лицо О-Цуру расплывается. Замечаю — родинка на подбородке. Неровная бровь. Морщинка у рта, которой раньше не видела.

Вот в чём ужас сёкай: разговор отвлекает от недостатков.

Музыка, танец, смех — всё скрывает. А тут только взгляд.

И чем дольше смотришь, тем больше видишь лишнего.

Асимметрию лица. Неровность кожи. Мелкие дефекты, которые при свете дня, при молчании становятся громкими, как стук барабанов.

— Достаточно, — наконец говорит госпожа Мори. — Завтра настоящее. Помни: министр уже видел сто красавиц. Если он выберет тебя — это судьба. Если нет — значит, недостаточно старалась.

Ночь перед сёкай. Не сплю. Слушаю дождь. Думаю о министре.

Кто он? Старый? Молодой? Добрый? Жестокий? Какие у него глаза? И что он увидит во мне, когда будет смотреть десять минут без слов?

Увидит ли Мики — девочку из борделя?

Или Нану — самозванку?

Или воровку вазы?

А может, просто увидит красивую куклу в дорогом кимоно. И этого будет достаточно.

Сёкай. Одевают. Пятнадцать слоёв. Причёска — высокая, с жемчужными шпильками. Макияж — белила толстым слоем, губы — алая точка. Смотрю в зеркало — не узнаю себя.

— Идеально, — шепчет О-Цуру. — Вы как богиня.

Гостиная готова. Новые ткани, свежие цветы, ароматические палочки, сандаловые с жасмином. Лаковая подушка напротив входа. Для меня. Другая подушка — для министра.

Между подушками — расстояние, пустота.

Которую нужно заполнить взглядом.

Жду. Считаю удары сердца. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять.

За дверью шаги.

Сёкай начинается.

Сёкай

Сёдзи раздвигаются, бумага чуть потрескивает на стыках сухой рамки. Под деревянным косяком появляется мужчина.

Старый — за шестьдесят, может, и того больше.

Кожа на голове загорелая, лысина блестит как лакированная репа, будто много времени провёл на полях, а не среди документов. Лицо будто вырезано из старой глины для чайника.

На нём кимоно цвета ночной реки, скромный семейный герб на груди. Но под широкими полами хакама нелепо блестят европейские ботинки, лакированные. Под ногами они выдают негромкий скрип.

Он опускается на татами напротив. Подушку перед собой не поправляет, садится на пятки, но с чуть разведёнными коленями.

Лёгкий поклон — короткий, на одну треть. Я отвечаю тем же, по всем правилам: два пальца касаются татами, взгляд вниз, осанка ровная.

И воцаряется тишина.

Смотрю на него. Он на меня. Слышу всё: шелест его дыхания, скрип татами под его весом, как снаружи барабанит мелкий дождь по тростниковой крыше и бамбуковому водостоку.

Дышу медленно. Не дёргаюсь. Не моргаю лишний раз. Не сглатываю, чтобы не дернулся кадык.

Он смотрит неотрывно: начинает с лица: лоб, потом брови, потом глаза. Задерживается на глазах, они всегда выдают возраст, опыт или покорность. Его взгляд ползёт по лицу дальше: нос, губы, подбородок, ключицы, плечи — насколько видно через многослойное кимоно. Спускается к рукам. Останавливается на пальцах.

Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз — либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.

Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.