Книга Любимая таю императора, страница 17 – Вера Ривер

Не оборачиваюсь. Нана Рэй не обращает внимания на сумасшедших. А в нашем квартале половина жителей немного не в себе. Говорят, это от воды из старых колодцев. Или от близости кладбища. Или просто от жизни.

— Я видел её! — вопит торговец в спину. — Нана Рэй! Живая! Красивая!

Хорошо. Пусть видит. Пусть рассказывает. Пусть все знают — Нана Рэй жива.

Даже если она лежит на дне колодца под камнями и прелыми листьями.

Главная улица. Фонарщик гасит масляные лампы. Желтый свет выхватывает лица прохожих. Удивленные. Восхищенные. Завистливые.

— Это она!

— Нана Рэй!

— В нашем квартале!

— Смотрите, какое кимоно!

Шепот расходится кругами, как откамня в воду. Люди останавливаются. Показывают пальцами. Некоторые кланяются.

Иду. Не смотрю по сторонам. Взгляд — прямо перед собой. В никуда.

Двести шагов до моста. Сто девяносто. Сто восемьдесят.

Ноги болят. Гэта натирают между пальцами. Но Нана Рэй не хромает. Нана Рэй скользит по улице, как лодка по реке.

И тут — голос за спиной:

— Госпожа Нана!

Мужской. Знакомый?

Не оборачиваюсь. Иду дальше.

— Госпожа Нана, подождите!

Шаги за спиной. Быстрые. Догоняют.

Что делать? Нана Рэй не бегает. Нана Рэй величественна даже в опасности.

Замираю.

Медленно поворачиваю голову. Чуть-чуть. Через плечо. Как поворачивала настоящая Нана, когда смотрела на мужчину в нашем борделе

Госпожа Мори

Мужчина кланяется — низко, лоб почти касается земли.

— Простите, госпожа! Тысячу раз простите!

Голос простой. Не бархатный, как у того демона. Обычный рабочий голос, немного хриплый, будто много кричал на ветру.

Поднимает голову. Лицо... обычное. Загорелое от солнца. Морщины у глаз — от улыбки или от прищура. Нос чуть сломан — давняя драка? Губы обветренные. Это лицо человека, который работает руками. Честное лицо.

— Вы наверняка подумали, что я заснул! Простите! Рикша готова, я просто... я отлучился на минуту к колодцу, попить...

Рикша. Конечно. У Наны Рэй есть личный возница.

Утреннее солнце бьет в глаза — низкое, оранжевое, слепящее. Всю ночь мы готовились. Теперь рассвет, и я стою на улице в чужой жизни.

Волосы у него коротко стрижены, макушка выбрита — традиционная прическа простолюдинов. На затылке — капли пота. Странно — утро прохладное, росистое. Боится? Или бегал, искал хозяйку?

Он вскакивает, бежит за угол. Возвращается, катя перед собой рикшу.

О!

Это не простая повозка, в которых возят торговцев.

Лакированное дерево блестит в первых лучах солнца. Балдахин из алого шелка с золотой вышивкой — хризантемы, переплетенные с виноградной лозой. Сиденье — мягкие подушки, обтянутые парчой. На спицах колес — серебряные колокольчики. При движении звенят.

Вокруг уже собираются ранние прохожие. Торговцы, спешащие на рынок. Служанки за покупками. Все пялятся. Считаю взгляды — пять, десять, пятнадцать. Слишком много.

— Личная рикша Наны Рэй!

— С утра пораньше гуляла!

— Говорят, она никогда не спит...

Что делать? Бежать? Кричать, что я не Нана? Но тогда... колодец. Камни. Темнота.

Мужчина опускается на одно колено, протягивает руку:

— Позвольте помочь, госпожа.

Его ладонь — широкая, в мозолях. Через тонкий шелк перчатки чувствую тепло. Живое тепло.

Опираюсь. Поднимаюсь в рикшу. Кимоно тяжелое, неудобное. Чуть не падаю. Он придерживает — крепко, но деликатно. За локоть.