Книга Учитель Пения, страница 74 – Василий Щепетнев

И только после того, как тарелки были убраны, на столе появился самовар, и матушка начала заваривать чай из жестяной коробочки, «Тридцать шестой»., отец кивнул в сторону приёмника.

— Давай, — сказал он одно слово. В его голосе была та же сосредоточенность, с которой он, бывало, перед войной настраивал свой фотоаппарат «Фотокор».

Я подошёл к «СВД-М». Аппарат был внушительный, деревянный, лакированный шкаф с тумблерами и шкалой, на которой подсвеченные изнутри, виднелись числа, зная секрет которых, можно было услышать далекие города: Москву, Рим, Париж, Вену, Лондон…

Я включил тумблер. Приёмник неспешно загружался. Не то слово. Он воскресал. Сначала тишина, затем лёгкий, едва уловимый гул — это работали трансформаторы. Потом, через минуту-другую, когда катоды раскалялись докрасна (это можно было представить), из динамика начинал вырываться шум ионосферы, смешанный с треском далёких гроз.

— Давай, пробуй, — отец подошел к окну, приоткрыл форточку, закурил. Его глаза в полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой и свечением шкалы, блестели, как у мальчишки.

Давненько я не брал в руки шашек… Вернее, вертел ручку настройки. Там, в двадцать первом веке, радио осталось лишь на FM-частотах. Да и что это было за радио? Рекламный бубнёж вперемешку с примитивными песенками, за которыми не стояло ничего, кроме желания продать. Здесь же… Здесь радио — это проводник в иной мир. Не в лучший, не в сказочный. В другой. В параллельный. Там говорили на других языках, транслировалидругую музыку, смеялись над другими шутками и, главное, говорили о тех вещах, о которых у нас молчали. Владивосток и Анкара, Тбилиси и Лондон, Киев и Париж. Только слушай. Тихо. И чтобы стук собственного сердца не заглушал голос диктора из-за кордона.

Я медленно поворачивал ручку. Шипение дробилось на голоса, музыку, обрывки фраз. Поймал какую-то финскую польку. Послушали. Когда музыка сменилась речью, пошли дальше, финского мы не знали. Ещё поворот… И опять музыка. Не наша. Узнаваемая, но другая. Джаз. Настоящий, не искромсанный советскими аранжировщиками. Труба звучала дерзко, свободно, саксофон стонал, как от любви, а не по производственной необходимости.

Я замер. Отец замер, перестав даже курить. Матушка перестала вязать. Мы все трое сидели в комнате, погружённой в полумрак, и слушали голос чужой жизни. Он лился из динамика, обволакивая нас, как тёплый ветерок то ли из Рая, то ли из Преисподней.

Это длилось минуты четыре. Потом зазвучал голос. Мужской голос, спокойный, уверенный, с легким акцентом. Говорил по-русски. Но это был не наш русский. Это был русский «Голоса Америки». Говорил о чём-то экономическом, о производстве стали в Европе, о планах Маршалла. Цифры, факты, трактовки — всё иначе, не так, как в нашей «Правде».

Я встретился взглядом с отцом. Тот немедленно закрыл форточку. В его глазах не было восторга. Была тревога. И азарт. Тот самый азарт разведчика, переступившего границу. Мы оба понимали, что этот ящик с лампами — не просто устройство. Это окно. И за это окно, если узнают, могут строго спросить.

Но сейчас, в эту минуту, мы были просто слушателями. Людьми, которые рискнули нацелить проволочную антенну не туда, куда все, а чуть в сторону. Чтобы поймать не только разрешённую волну, но и эхо других миров.