Книга Учитель Пения, страница 1 – Василий Щепетнев

Предуведомление

Перед вами не документальное произведение, даже не исторический роман. Автор, обращаясь с фактами так, как считает нужным, создаёт роман фантастический, и, по своему обыкновению, в который уже раз со всей ответственностью заявляет: всё написанное — выдумка. Игра ума, не более того.

И потому любые совпадения с реальными лицами и реальными событиями совершенно случайны.

Неправда это.

Почти неправда.

В кабинете висел запах пыли, чернил и великих надежд. За окном, занавешенным желтой кисеей, неторопливо жил уездный город Зубров, весь в зелени, но в предчувствии скорой осени. Пыль лежала на подоконнике тончайшим слоем, а надежды висели в воздухе, перемешанные с табачным дымом от папирос, что курила хозяйка.

Я сидел на стуле, который скрипел при малейшем движении, как старый часовой на посту, и ждал. Ждал, пока женщина за столом, та, от которой зависела моя ближайшая судьба, закончит изучать бумагу. Бумага была одна, но её должно было хватить. Хорошая бумага. Фактическая. Направление в настоящее.

Она отложила направление, сложила ладони. Руки у нее были не учительские — узкие, с длинными пальцами, способные, я думаю, не только варить борщ. А вот насчет борща — тут у меня сомнения. На вид ей было лет двадцать, не больше. Возраст, когда весь мир кажется либо черным, либо белым, а полутона — удел интеллигентов и слабаков.

— Значит, вы считаете работу учителя легкой? — спросила она. Голос был низковат для ее лет, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто она только что откуда-то пришла, из сырости или с ветра. Всё они, папиросы «Дружба».

Я достал портсигар, который, если не приглядываться, выглядит серебряным, а если приглядываться — мельхиоровым. Достал папиросину, «Север», прикурил, давая себе секунду на раздумье. Дым заклубился в солнечном луче, пробивавшемся сквозь щель в кисее, превращая его в мутный столп.

— Всё относительно, — ответил я наконец. — Простите, как вас величать?

— Клава… Клавдия Сергеевна.

Я кивнул. Клава. Подходящее имя. Короткое, колючее, без лишних нежностей. Настоящее имя для человека, сидящего по ту сторону стола, решающего судьбы. Ее глаза были цвета молодой хвои, слишком яркие для этого тусклого кабинета. В них читался ум, упрямство и скука. Скука от бесконечных бумаг, от этого города, от мужчин вроде меня, приходящих с войны с куском бумаги и нелепыми просьбами.

— Видите ли, Клава… Простите, Клавдия Сергеевна… — я сделал еще одну затяжку, глядя на тлеющий конец. — Я не сам это придумал, мне Ахутин посоветовал…

— Кто? Не знаю такого.

— Вам можно, вы же не фронтовичка, — сказал я, и в голосе моем прозвучала та самая усталость, которую не скроешь. Шрамы скрыть можно, усталость нет. — Генерал-лейтенантАхутин, Михаил Никифорович, профессор, главный хирург Вооруженных Сил. Это так говорится — посоветовал. На самом деле его совет — приказ для военного человека. А я на тот момент был еще, формально, в действующей армии.

Она помолчала, рассматривая меня. Ее взгляд скользнул по лицу, по гимнастерке, с которой я еще не успел, да и не очень-то хотел расставаться, будто искал невидимые повреждения. Искала причину. Причину, по которой лейтенант, перед которым, казалось бы, все пути открыты, пришел проситься учить детей.