Книга Учитель Пения, страница 7 – Василий Щепетнев

Отец не был стариком. Пятьдесят восемь — это возраст, когда одни уже меняют коньки на санки, а другие только начинают по-настоящему ценить скорость, нарезая по ледяному полю круг за кругом вокруг новогодней ёлки. Для него это был возраст мастера, находящегося в зените. Войну он пропустил по уважительной причине — левая нога, точнее, её отсутствие ниже колена. Деревяшка. Трофей с Гражданской, под Перекопом, тысяча девятьсот двадцатый. Красноармеец Соболев тогда остался жив, и это считалось большой удачей. Нога, что нога, говаривал он. Жалко, конечно. Но руки-то остались!

И этими руками, крепкими, с короткими сильными пальцами, вечно исчерченными мелкими царапинами, он держал на плаву наш мир. Мать, Алевтину Ивановну, бывшую поповну, нашедшую своё место в новом мире как жена инвалида-ударника. И нас, троих сыновей. Петра и Кирилла, близнецов,двух сторон одной медали. Медаль эта раскололась на финской. Пётр вернулся с пустым рукавом, Кирилл остался там, в карельских лесах, став частью вечной мерзлоты и статистики в графе «пропал без вести». Никто и не искал. На войне всегда не хватает ресурсов, в том числе и на поиски тех, кого уже не вернуть. Только мать до сих пор ждёт, потому что не было похоронки — последней, официальной точки.

— Ты бы награды надел, а? — выдавил наконец отец, избегая моего взгляда. — Люди придут, хорошие люди. У тебя… у тебя же есть награды?

Люди придут… Это означало смотрины. Я вернулся вчера, прямо с поезда, с одним чемоданом в руках. Возвращение блудного сына. Дома — взрыв: слёзы, объятия, щи, которые показались неимоверно вкусными после пражских харчей. А с утра я сходил в РОНО, нужно врастать в мирную жизнь. И вот теперь родители созывали хороших людей — соседей, коллег, тех, кто помнил меня пацаном. Устроить парад. Показать, что сын не только жив, но и герой. Чтобы все видели. Чтобы все знали. Чтобы замолчали языки, во всём ищущие измену и подвох. Это я о Кирилле.

— Награды, батя, есть. — Я потушил папиросу. Пепельница простая, треугольная, стеклянная, массивная. «Вейверович и сын, 1909». — Стыдиться тебе не придётся, не бойся.

— Да я не боюсь, просто… — он махнул рукой, и этот жест был красноречивее любых слов. В нём была и гордость, и страх, и какая-то жуткая неуверенность передо мной, перед тем, кем я стал. Я был для него теперь загадкой, черным ящиком, внутри которого всякое могло быть. И ордена, и кости.

— Любопытно, что я навоевал? — спросил я тихо, глядя на свои руки. На них давно не было фронтовой грязи, с сорок пятого, но под ногтями, казалось, навсегда въелась её кайма Только казалось, ногти у меня почти холёные. — Жизнь я навоевал. Ну, вот какую смог, такую и навоевал. А награды я надену, но потом. На седьмое ноября. Такой зарок дал — надевать только на великие праздники.

Это была ложь. Красивая и гордая. Зарока не было. Была просто невозможность прицепить к гимнастёрке эти холодные бляхи. Они жгли. Каждая — напоминание не о подвиге, а о конкретном дне, конкретной минуте, запахе и цвете. Орден Красной Звезды пахнет горелым мясом, неизменном спутнике пожарищ, запах, которого экран кинотеатра никогда не передаст. Медаль «За отвагу» — ледяной грязьюокопа и кровью, которая на морозе темнеет не по-человечески быстро. Носить это на себе здесь, в этой комнате, где пахло пирогами и лакированным деревом, было кощунством.