Книга Учитель Пения, страница 6 – Василий Щепетнев

Погода была славная, как и положено в конце августа. Тепло, но не жарко, в воздухе уже плавала предосенняя прозрачность. Солнышко светило беззлобно, птички летали, не опасаясь зениток, никто не стрелял. Мир. Тот самый мир, что все ждали, и наконец-то дождались. Он был тихим, немного бесцветным и пах не порохом, а пылью, навозом от лошадиных подвод и вареной картошкой из открытых окон.

Я зашел в скверик имени Плеханова. Бюстик, умеренных размеров, стоял посреди выгоревшей на солнце цветочной клумбы, заросшей вьюнком. Основатель Российской Социал-Демократической Рабочей Партии с каменными, невидящими глазами взирал на послевоенный быт. Он казался одиноким и слегка подзабытым, но, может, оно и к лучшему сейчас-то? Известность — опасная штука.

Скамейка неподалеку выглядела сносной, не разломанной на дрова в суровые зимы. Я уселся, вытянул ноги, запрокинул лицо к солнцу и закрыл глаза. Красно-оранжевые пятна заплясали под веками.

Воскресшие это любят — греться на солнышке. Потому что внутри мы всё ещё холодные. Холод проник в кости где-то в окопах под Сталинградом, вошел в плоть в сырых землянках под Курском, и никакие мирные августовские лучи не могут его вытравить до конца. Он где-то глубоко, в самой сердцевине, как ледяная жила в оттаявшей земле. Профессор Ахутин как-то сказал, глядя поверх меня, в стену:

— Терморегуляция сбита. Душевная, я имею в виду. Пройдёт. Должно пройти. Солнца нужно, простой, человеческой работы…

Он надеется, что это пройдёт.

Я тоже надеюсь. Сижу на скамейке в скверике, бывший лейтенантСМЕРШа, будущий учитель пения, и надеюсь, что солнечное тепло когда-нибудь доберется до непознанной субстанции под названием «душа», доберется и растопит её. А пока просто греюсь. И слушаю тишину. Ту самую, ради которой, возможно, и согласился на всю эту странную, новую жизнь.

Воздух комнаты был густым, как перловый суп, которым нас кормили в сержантской учебке весной сорок первого под Воронежем. Он обволакивал всё: выцветшие обои старорежимного рисунка, пухленькие дети-ангелочки и щенки, тяжёлый круглый стол, покрытый кружевной скатертью с пятном от варенья, смущённое лицо отца. Отец, крепкий, привыкший командовать мужчина, мялся, и в его нерешительности было что-то странное и непривычное. Послевоенное. Я помнил его другим — голос, не ведающий сомнений, руки, уверенно копошащиеся в хитросплетениях струн и мехов, взгляд, от которого у работников производительность труда подлетает сразу на сто двадцать процентов. Мастер с фабрики «Красный Голос» — должность, конечно, не генеральская. Примерно как лейтенант в пехоте. Но на своей территории — царь и бог. А сейчас этот бог топтался на пороге, словно провинившийся новобранец.

— Ты бы, Павел, того… — начал он и замер, будто слова застряли у него в горле, как патрон не того калибра в затворе.

Я сидел в дедовском кресле у окна и наблюдал за ним через папиросный дым. Дым был сизый, дешёвый, суровый «Север» — не манящий «Казбек». Он казался единственной подвижной и живой частью этой застывшей, засохшей от времени и привычек картины.

— Я, батя, конечно, того. Но не совсем. Немножко только. — Я сделал ещё одну затяжку, давая словам время обрести нужную, слегка отстранённую интонацию. — Говори уж прямо, чего тебе надобно, старче.