Книга Учитель Пения, страница 75 – Василий Щепетнев

Диктор закончил. Снова заиграл джаз. Я не стал крутить дальше. Мы просидели так ещё полчаса, не говоря ни слова, купаясь в этих чужих, прекрасных и страшных звуках. Это была наша маленькая победа. Не высовываясь.

Авторское отступление. О радио.

Любопытно, как менялось отношение к дальнему приёму (DX).

Для примера возьму повесть-сказку Лагина, «Старик Хоттабыч»

Герои повести — юный пионер Волька и могущественный джинн Хоттабыч.

Волька знакомит джинна с радиоприёмником (который ему, Вольке, подарили родители зауспешное окончание шестого класса. Видно, очень непростые родители!)

Редакция 1938 года:

'Старик был совершенно потрясён достижениями радиотехники. Волька ловил для него Владивосток и Анкару, Тбилиси и Лондон, Киев и Париж. Из динамика послушно вылетали звуки песен, гремели марши, доносились речи на самых разнообразных языках…

В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Лондон. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику…'

Итак, пионер, ничего не боясь и нисколько не поступаясь принципами, предлагает джинну слушать радиостанции капиталистических стран (в том числе и Би-Би-Си — в два часа ночи, «есть обычай на Руси…»)

А как это было в послевоенной редакции — в книге, изданной в 1959 году(у меня была такая, да)

'Старик был совершенно потрясён достижениями радиотехники. Волька ловил для него Владивосток, Тбилиси, Киев, Ленинград, Минск, Ташкент…

В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Ташкент. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику'

Анкара, Лондон и Париж исчезла начисто, как будто радиоволны потеряли способность пересекать границы. Глубокой ночью джинн слушает не Лондон, а Ташкент! Кстати, два часа ночи по Москве — это четыре в Ташкенте. Радиопередач из Ташкента в это время не было. Точно не было.

Думаю, в очередных переизданиях («Старик Хоттабыч» — весьма популярная книга) из списка принимаемых станций исчезнут — или уже исчезли — Киев и Тбилиси. Вселенная схлопывается.

Такие вот дела…

Все взоры только на меня! В костюме модном нынче я!

Этот дурацкий стишок, выуженный из рыхлой, пропахшей временем и мышиной жизнью подшивки довоенного «Крокодила», засел в голове и не желал уходить. Нашел я тот клад на пыльном чердаке, куда полез, устанавливая антенну, чтобы ловить голоса иных миров. А нашел голос из прошлого, зудевший теперь навязчивой, идиотской мелодией. Тирьям-пам-пам!

К стишку прилагалась картинка, вернее, стишок прилагался к картинке: молодой франт в немыслимом, почти клоунском пиджаке малинового цвета, синих брюках и ярко-красных туфлях, широко шагающий по грязной дорожке мимо коровника. И доярки, крепкие, ядреные бабёнки, в грубых телогрейках и полуболотных сапогах, опершись на вилы, смотрят на него с удивлением и насмешкой. Даже коровы, приостановив процесс пережевывания пищи, повернули к нему свои милые лики с немым вопросом: откуда это диво дивное в нашем колхозе? Борьба с мещанством. Сатира. Очередной удар по родимым пятнам прошлого, мелкобуржуазного сознания.

Но, во-первых, сейчас время не довоенное и даже не военное, а вполне себе послевоенное, то есть время великих свершений, вибрирующее, как подстраиваемая гитарная струна «ля», струна между «было» и «будет». Во-вторых, я не заезжий фрукт, командированный в глушь для издевательства над аграрными кадрами, а обыкновенный учитель пения Второй школы-десятилетки города Зуброва. В-третьих, шёл я не вдоль коровника, а по главной улице названного города, по чистенькому асфальту. мимо здания горисполкома, мимо магазина «Ткани», мимо памятника Ленину, задумчиво указывающему куда-то в сторону хлебозавода. И, в четвертных, самое главное: смотрели на меня не доярки, а передовая творческая молодежь. Та самая, что в свободные от станка часы не пьянствовала в сквериках, а поднимала культурный уровень — свой и, по возможности, окружающих. Молодежь кучковалась перед Домом Культуры имени Карла Маркса, оживленно переговаривалась и грелась в лучах уходящего осеннего солнца. Их взгляды, правда, задерживались на мне дольше, чем требовала простая вежливость или обычное человеческое любопытство.