Книга Учитель Пения, страница 20 – Василий Щепетнев

— У вас было ранение? — спросил Василий Иванович, делая очередную затяжку. Дым стелился между нами, создавая полупрозрачную, дорого пахнущую завесу.

— Три красных, один желтый, — ответил я, глядя прямо перед собой. Красные — это были те, что оставили шрамы, рубцы и ноющую память в плоти. Желтый — контузия, от которой порой звенит в левом ухе, и снятся чудные сны. Не говоря о другом.

— И как? — его голос был лишен какого-либо сочувствия. Это был вопрос не товарища, а инспектора, проверяющего состояние инструмента.

— Сами видите. Сижу перед вами. Не на кладбище.

— Легко отделались?

Я усмехнулся. Легко. Я пролежал под завалом двенадцать дней, в прохладном чешском марте, и, достав меня, работающие на расчистке чехи удивились: мёртвый, а как живой!

А я и был живым. Только без сознания, с пульсом восемь и двумя вдохами в минуту. Это мне потом генерал Ахутин сказал. Профессор Ахутин. Редкий случай, третий в его практике. А практика у него — о-го-го! В госпитале я месяц не мог связать двух слов, а мир казался вот таким, как этот папиросный дым — прозрачным и нестойким.

— Легко отделался, — согласился я, кивая. В его мире, в мире человека, который провел войну здесь, в тихом Зуброве, под крылом «оборонки», наверное, так и было. Легко.

Директор отложил папиросу, аккуратно притушил её о стеклянную пепельницу, изображавшую пруд с лягушками по краям.

— И каковы ваши планы на дальнейшее? — спросил он, сложив руки на столе. Его пальцы, длинные и сильные, выглядели ухоженными. Ему бы на рояле играть.

Я пожал плечами, глядя в пространство над его головой, где прежде, верно, висел портрет императораНиколая Александровича, а ныне — товарища Сталина в сером кителе и с трубкой в руке. Здесь курят, да.

— У нас в учебке, это ещё весной сорок первого, старшина говаривал: рядовой предполагает, командир располагает. Какие планы? Жизнь покажет.

— Но вы же не рядовой, — мягко, почти укоризненно заметил он. — Вы лейтенант. Командир. Пусть и взводный.

— Есть командир, перед которым и генерал — рядовой, — ответил я, возводя очи горе. То ли к небесам, сияющим осенней синью, то ли к товарищу Сталину, что взирал на нас с чуть ироничной усмешкой.

В кабинете на секунду повисла тишина. Тишина, в которой только что произнесенные слова обретали вес и резонанс. Василий Иванович проследил за моим взглядом, кивнул, как будто поставил в уме какую-то галочку.

— Логично, — согласился он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего одобрение. — Но всё же. Опустимся с небес на землю. Каковы ближайшие планы? Здесь. В школе. В городе.

Я взглянул на него прямо. Его глаза были маленькими, как две свинцовые дробины, вдавленные в тестообразное лицо.

— Работать. Учителем пения. Для начала. Поступаю…

— В местное педагогическое училище? На вечернее?

— Нет, — покачал я головой, наслаждаясь на секунду его недоуменным выражением. — В педагогический институт. Чернозёмский. На заочное отделение.

— Понятно, — протянул директор, и в его голосе теперь звучало удовлетворение, густое и сладкое, как патока. Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело. Институт — это надолго. Это годы заочной учебы, сессии, диплом. Учись, учись, а пока я ему — Василию Ивановичу — не конкурент. Даже мысли такой нет. А за пять лет многое может произойти. Можно найти на человека компромат, а можно просто сделать своим, приручить лейтенантика. Пять лет — целая вечность в тихой жизни маленького городка. Или мгновение. Кому как.