Книга Учитель Пения, страница 19 – Василий Щепетнев

Собрание, наконец, закончилось. Семьдесят восемь минут чистого, концентрированного времени, выпаренного до состояния абсолютной пустоты. Для кого-то это было мгновение, проскочившее в полудреме. Для меня — минуты напряженного наблюдения, впитывания деталей, и записи их в невидимую картотеку.

Покидали зал нетак, как мои третьеклассники после звонка. Не было беготни, толкотни, смеха. Покидали степенно, не спеша, показывая всем видом, что глубоко прониклись высокой мудростью только что услышанного, и теперь несут эту мудрость в массы, в классы, к своим ученикам. Это был медленный отлив человеческой массы. Тюлени откочёвывают на новое лежбище. Я остался сидеть на своем стуле сбоку от стола президиума.

— Павел Мефодьевич, прошу, — раздался рядом голос Василия Ивановича. Он возник неслышно, как и положено начальнику в бдительное время.

И мы пошли. Он впереди, я следом, по коридору, освещенному тусклыми лампочками в железных решетках. Его кабинет находился на втором этаже, там, где некогда восседал коллежский советник Невоструев, первый директор гимназии.

Когда я восемнадцать лет назад поступил в первый класс, не было во Второй Школе никакого Василия Ивановича Боголюбова. Директором тогда была Аглая Тимофеевна Розенберг. Женщина с седыми, уложенными в прическу-фигу волосами и внимательными глазами за стеклами пенсне. Она казалась существом из другого, более строгого и интеллигентного мира. Была, да ушла на заслуженный отдых год назад. Точнее, уехала. Куда — точно никто не знал. Говорили — на Украину, в Станислав, к сестре. Или в Поволжье, в Саратов. Или в Ульяновск А, может, на Дальний Восток, в Хабаровск. Или в Биробиджан, у неё в Биробиджане, кажется, племянница. Умная женщина, Аглая Тимофеевна. Слишком умная, пожалуй, для новых времен. Её исчезновение со сцены было тихим и естественным, как опадание старого листа. И теперь в кабинете был новый хозяин с лицом сырого теста.

Директор сел за массивный стол, за которым, наверное, когда-то работал и господин Невоструев, и товарищ Розенберг. Предложил мне место сбоку, на жесткий стул с прямой спинкой. Потом достал из ящика стола картонную коробку «Казбека», раскрыл, выбрал папиросу, щедро пододвинул коробку ко мне.

— Благодарю, — сказал я, слегка отводя рукой коробку. — Но нет, не хочу привыкать к хорошему. И вообще — мой норматив пять папирос в день. Больше врачи не велят.

Я соврал. Врачи не велели многое, но пять папирос в день к их запретам не относились. Просто брать дорогую папиросу из рук человека, который и начальник, и возможная цель, не рекомендуется. Это создаёт незримую связь, маленький долг. Ав моем положении быть должным кому бы то ни было, смерти подобно. Лучше уж быть вежливым и непроницаемым, как сейф в сберкассе.

Василий Иванович не стал настаивать. Он щелкнул латунной зажигалкой, прикурил от бензинового язычка пламени, затянулся и выпустил струйку дыма, которая поползла над столом серой змейкой. Его глаза, маленькие и острые, изучали меня, как придирчивая хозяйка изучает курицу на базаре.

— Ну что, Павел Мефодьевич, — начал он. — Как вам наш коллектив? Как первый урок? Вживаетесь?

— С коллективом я пока знаком мало, первый урок оцениваю удовлетворительно, а приживусь, нет, посмотрим. Я человек не привередливый. Но военный.