Книга Останься со мной, страница 8 – Лила Каттен

Мама смотрит на меня с напряжением, и когда я останавливаюсь, из ее глаз уже вытекают слезы.

— Говори же…

— Мам, — пытаюсь предать голосу твердости, но это сделать сложно, когда в горле камень давит. — Мне МРТ сделали, у меня опухоль головного мозга. Неоперабельная и злокачественная.

Сую руки в карманы и пожимаю плечами, не зная, что еще добавить. В грудной клетке все взрывается и горит, еще чуть-чуть — тресну пополам.

Мама смотрит на меня еще несколько секунд, затем встает и, подойдя, хватает за плечи тряся.

— Ты что такое говоришь, Виорика? Ты…Нет… Какая еще опухоль? Дочка… С ума сошла?

— Мам…

— Нет, — кричит мне в лицо, словно злится. — Я им устрою там всем… Нет, сказала.

Становится больно за ее печаль, да за все подряд больно… Обнимаю ее и подвожу к скамье, затем сажусь рядом и жду… Когда слезы прекратятся у нее и у меня… Когда наступит новая минута, которая не будет причинять столько же боли.

Мама плачет, задавая вопросы в пустоту. Потому что я не смогу ответить ей: «Почему же все так?» или «Откуда это на нашу голову».

Парадоксально звучит — на нашу голову.

Когда запал сходит, мама сидит и смотрит прямо.

— Мне жаль, — говорю ей, рассматривая, нуждающиеся в коррекции ногти.

Почему-то именно эти слова сейчас хотелось произнести. Но на самом деле, за что мне жаль? Что я получилась с дефектом? Что ей не повезло удочерить такого ребенка?

Маме такое сказать не могу. Слишком жестоко, но подумать… подумала.

Наверное, поэтому — мне жаль.

— Жаль? — переспрашивает, слегка опешив.

— Ага.

— А мне? Думаешь, матери не жаль? Думаешь, она бы не хотела поменяться местами со своим ребенком?

— Не думаю, мам. Вот честно, не думаю об этом. А все потому, что в этом смысла нет. Ну, подумаю я, и что?

— Ты что, не понимаешь, о чем мы говорим?

— Да все я понимаю. Может, пока что не до конца напугана. Не до конца осознала, что о смерти это все.

Я не договариваю свою мысль, потому что она набрасывается на меня с объятиями и начинает снова плакать.

Особого разговора у нас в итоге так и не вышло. Подходящие слова все равно выходили какими-то неподходящими. Каким-то неправильными.

Лишь в конце, когда я попросила ее пока не говорить ничего папе, мама вспомнила.

— А Андрей, ты ему что, не сказала тоже?

С этим было сложнее. Донести и объяснить тяжело, что решение не только принято, но еще и осознанно.

— Мам, я мужа люблю.

— Я знаю, — не понимая, ответила, следя за моей мыслью.

— Я ждала, когда у него снова пойдет в нужное русло авторская мысль и она пошла. Сегодня.

— И что?

— Мам, он книгу пишет полгода в основном. При таком запале за месяца три справится. Я не буду ему говорить ничего, пока…

— Нет, не-ет, — машет головой и строго смотрит, даже не веря в мои слова. — Как ты… Виорика, нет. Он должен…

— Я умираю, мама, — срываюсь, обрывая ее слова. —Эти три месяца или полгода для меня не изменят ничего, — повышаю голос. — А он должен написать новый бестселлер. Напишет и все узнает от меня лично. Я не стану отнимать у него это. Я не хочу, чтобы он помнил мой уход именно тем, что лишился мечты. Я не стану этого делать. И тебя попрошу о том же.

Она осмысливает мои слова, прежде чем заговорить снова.

— Но… Вика, — она вскакивает и мечется передо мной. — А как же химиотерапия и… Он все равно увидит.