Книга Злодейка желает возвышения, страница 137 – Аника Град, Татьяна Антоник

Я чувствовала, как Юнлун затих, прислушиваясь к каждому моему слову.

— У Лун Цзюня была верная жена, красавица Мэйлин. Она знала, что муж невиновен, но все доказательства были против него. И тогда она пришла во дворец с дарами для императора — с корзиной спелой, золотистой хурмы. Она упала на колени и стала умолять о пощаде, говоря такие сладкие и льстивые слова, что даже придворные удивлялись ее подобострастию. Она называла императора соколом, парящим выше всех, а своего мужа жалким сверчком, осмелившимся пискнуть в его тени. Она просила не милости, а лишь одного — чтобы ей разрешили отнести мужу последнюю трапезу.

— И что же? Император разрешил? — тихо спросил Юнлун.

— Разрешил, — кивнула я. — Подумав, что ее сердце сломлено, и она приняла волю небес. Мэйлин вошла в темницу к мужу. Она плакала и причитала, а потом подала ему корзину с хурмой. Но когда стражи отвернулись, она прошептала ему всего три слова: "Шелк не гниет". И ушла.

— И он понял? — глаза Юнлуна широко раскрылись от любопытства.

— Лун Цзюнь был мудр. Он понял все. Он разломил одну из хурм и нашел внутри, в самой сердцевине, маленький шелковый свиток. На нем Мэйлин кровью из пальца вывела имена настоящих предателей и план, как сорвать их коварные сети. Она не могла говорить прямо, ибо стражники подслушивали. Но ее льстивые речи убедили всех, что она смирилась. А настоящая ее воля, ее непоколебимая верность была спрятана, как тот шелковый свиток, внутри сладкой и мягкой плоти хурмы. На следующее утро Лун Цзюнь предстал перед императором и, используя знания с того свитка, не только доказал свою невиновность, но и раскрыл заговор первого министра. Доверие между ними было столь велико, что он сумел прочесть ее истинное послание, скрытое под маской покорности.

Юнлун слушал, затаив дыхание. Его тело полностью расслабилось, тяжесть обиды понемногу уступала место усталости.

— Также и я, — прошептала засыпающему Юнлуну. — Я отдала Мэнцзы сладкую, мягкую хурму моего мнимого отчаяния. А внутри нее спрятана для твоего брататвердая, как камень, правда о нашей силе и нашей воле к победе.

Юнлун больше ничего не сказал. Он просто повернулся ко мне и обнял за шею, прижимаясь всем телом, словно ища защиты от всех ужасов этого мира. Его дыхание стало ровным и глубоким. Я продолжала тихо напевать ему на ухо старую колыбельную, которую когда-то пела мне моя мать, пока его тело не обмякло и сон не сомкнул его ресницы.

Тишина, наконец, воцарилась в камере, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего ребенка. Лю Цяо, наблюдая за нами, тихо всхлипнула и отвернулась, уткнувшись в стену.

И в этой тишине, с теплой тяжестью Юнлуна на моих коленях, я наконец почувствовала тот самый покой, что ускользал от меня всю ночь. Я закрыла глаза, прижимая к себе этого мальчика, и под мерный стук его сердца, я сама погрузилась в короткую, тревожную, но такую необходимую дрему.

Предрассветная мгла цеплялась за холсты шатра Яо Вэймина холодными, липкими лучами. Внутри, заваленный картами, генерал напоминал усталого дракона, пригнувшегося перед последним броском.

Он забыл о времени, рассуждая на совете его военачальников о штурме столицы. Его палец медленно скользил по пергаменту, вырисовывая последние штрихи предстоящего плана. Каждый шаг, каждая улочка Запретного Города были выучены им наизусть, как молитва, но теперь он искал не слабые места в стенах, а тень сомнения, ошибки в предстоящей битве. На кону столь многое.