Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 55 – Дарья Иорданская

Отступив на шаг, мать оглядела Олимпиаду, потом только заметила капельку крови на губе, уже успевшую запечься, и принялась стирать, вызывая еще большую боль. Наконец, удовлетворившись, оставила свою дочь, обряженную точно на маскарадный бал – в народный костюм, который одни только ведьмы в этих краях и носили, в покое.

– Тебе за огнем идти, – сказала наконец мать ритуальную фразу и махнула платком.

Стемнело, и улицы уже наполнились вечерней прохладой. Стыло было, и гроза шла откуда-то из-за гор. Горы эти смешные – холмы, не горы – закрывали горизонт, а с другой стороны чернел лес. Можно было бежать, хотя в сарафане Олимпиада себя чувствовала глупо и совершенно не представляла, как появится в этаком виде в Твери или в Москве. Да и, по правде сказать, деваться некуда.

Сирень пахла так, что голова кружилась.

Олимпиада пошла в сторону леса, в голове прокручивая предстоящий нелегкий разговор с бабкой. Изжарит, выпорет? Или еще какой-нибудь придумает способ наказать провинившуюся внучку. Стыд-то какой! Двунадесятая ведьма в роду дар утратила, а наследников-то нет! И ведь всякому известно, что не-ведьма ведьму не родит.

Олимпиада прикусила губу, не обращая внимания на боль. Что за глупости! Можно подумать, кроме колдовских сил больше и нет ничего в мире? Ну да, сны странные, будто бы вещие, а еще – видения, которые никому больше не доступны. Лихо ей поверил, но в иных делах и весь Священный Синод ведьмам не указ.

Как же сирень пахнет! Сладко-горько, удушливо, словно поставили огромный букет в крошечной комнате и все окна-двери закрыли. И ветра нет, ни одна веточка не колышется.

Олимпиада миновала центр города, прошла торговой стороной мимо закрытых на ночь лавок, мимо будки городового. Редкие прохожие провожали ее безразличными взглядами. Подумаешь, ведьма к ведьме на поклон идет.

Вот так же шла Олимпиада и в отрочестве, когда было ей лет двенадцать и дар горел неровно. Помело ее едва слушалось, огоньки не горели, зайцем обернуться – три раза через пенек прыгать приходилось, а когда назад оборачивалась, все время хвостик оставался и по три дня сходил. Но она шла, наряженная в сарафан, простоволосая, босая, миновала с замиранием сердца темный лес и назад воротилась, неся на шесте волчий череп с огнем в глазах. И так была горда собой, что после недели две кичилась перед былыми подругами; все связи с ними порвала и уже не восстановила толком. Раскланивались при встрече, улыбались скупо. Завидовали ей тогда? Побаивались? Носили при себе ветку бузины, чтобы уберечься от дурного глаза и злых сил?

Запах сирени стал совсем невыносим, и показалось вдруг, что она повсюду.

Она и была повсюду. Олимпиада обнаружила, что не видит, куда идти. Кругом была только белая пена цветущей сирени, плотные ее заросли, под ногами – земля, а над головой – затянутое тучами неподвижное небо. И хотя ни единого ветерка не было, ветки сирени покачивались и тянулись к ней, точно руки. Вот одна ухватила Олимпиаду за косу, сразу несколько – за подол сарафана, а еще одна ударила по лицу, оставив зудящий след, словно бы не сирень это, а крапива.

– Сзаду пень да колода, нам путь да дорога, – пробормотала Олимпиада, но сирень не расступилась, и морок – если то был он – не пропал. Дороги нигде видно не было. – Я за рекой, ты за другой, нам не встретиться с тобой.