Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 57 – Дарья Иорданская

– Спасибо, – сказала Олимпиада.

– Поняли вы, что произошло? – спросил Лихо.

Олимпиада покачала головой.

– Я к бабке своей шла, в лес. Ночь, тихо, безлюдно. И вдруг – сирень повсюду. И сирень эта… – прозвучало донельзя глупо. – Сирень эта на меня напала.

– Сирени, Олимпиада Потаповна, в городе куда больше, чем следует, – кивнул Лихо.

– Когда я сломала ветку, – продолжила Олимпиада, – та закровоточила.

– Хорошо, что вы целы.

– Хорошо, что вы оказались поблизости, – возразила Олимпиада. – А не то я бы, пожалуй, утонула.

Лихо на это промолчал. Дождь между тем немного притих, да и гроза стороной обошла город, и молнии сверкали уже где-то надо горами.

– Идемте, Олимпиада Потаповна, я вас домой отведу, – предложил Лихо.

– Нет! – Слово это, короткое и хлесткое, вырвалось у Олимпиады непроизвольно. Она тут же пожалела. Слово это выдало весь ее страх, всю досаду, все нежелание возвращаться домой или же идти к бабке. Хотелось здесь остаться, под деревом, а то и вовсе сгинуть в омуте, присоединиться к глупой мавке Ненюфаре и ее подружкам.

– Прекратите! – Лихо стиснул до боли ее руку. Пальцы его были холодны и влажны от дождя. – Вот еще удумали! Который раз помышляете о самоубийстве? Тоже мне, горе нашли! Так, горюшко.

– Что вы как конек-горбунок? – разозлилась Олимпиада.

– Э, нет, Олимпиада Потаповна, это вы тут барышня кисейная. – Лихо стиснул ее руку, потянул ее за собой под мелкий, моросящий дождь. – Подумаешь, силу потеряли, матери испугались. Тоже мне беда!

– А что же? Скажете, беда – это недуг или, там, смерть? – фыркнула Олимпиада.

– Ненависть, Олимпиада Потаповна, – сухо сказал Лихо. – Вот ненависть – настоящее несчастье, а все прочее можно так или иначе перенести.

– Я ведьма в десятом, а то и двадцатом поколении, – ответила Олимпиада, чуть задыхаясь из-за слишком быстрого шага. – Нам к ненависти не привыкать, жили и в те времена, когда жгли нас каленым железом, в проруби топили.

Лихо немного умерил свой шаг, повернул голову, краешком тонких губ улыбнулся – горько.

– Когда вас ненавидят, Олимпиада Потаповна, то это не беда. Всегда есть кто-то, кто любит вас. Куда страшнее, когда вы ненавидите. Как круг вокруг себя провели из этой ненависти, и она все сильнее сжимается, душит, пока совсем вас не уничтожит. Вот это беда. А вам, считайте, повезло.

С этим Олимпиада согласиться была не готова, но промолчала. Они прошли мимо ее дома, тихого, уснувшего. Мать и не тревожилась, должно быть, что с дочерью ее может случиться что-то по дороге. Ведьма через лес дорогу найдет. Поднявшись на крыльцо своего дома, Лихо толкнул дверь – и не запирает ее, хотя чего бояться члену Синода, воров, что ли? Руку ее выпустил.

Олимпиада замерла на пороге.

– Заходите, Олимпиада Потаповна, не стойте на сквозняке, – сказал Лихо спокойно. – Дамского платья не держу, но у меня халат есть китайский. Переоденьтесь, обсохните, а у меня дело есть.

Он взбежал по лестнице, вернулся спустя минуту со свертком ярко-зеленой ткани в руках, передал его Олимпиаде и вышел на улицу. Олимпиада так и замерла в недоумении.

* * *

Городовой, поставленный возле генеральского дома, отрапортовал, что все тихо, никто не выходил и подозрительной деятельности не замечено. Генерал в кабинете своем, через окно видать. Бессонница у него – частая гостья, об этом всем известно. Супруга его в саду, цветочками занята.