Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 54 – Дарья Иорданская

– Нет, это кстати, очень даже кстати. Расскажите мне о Лиснецкой.

– Я давно с ней не общалась, Нестор Нимович, – покачала головой женщина.

– Олимпиада Потаповна, вы, поверьте мне, самая осведомленная. Все соседи и знакомые, которых мы опросили, ничего толком рассказать не могут.

– Она была… – Олимпиада Потаповна нахмурилась. – Бойкая, пожалуй. Очень живая. Могла улизнуть на рассвете из дома, чтобы на рыбалку отправиться. А еще с парнями с обрыва прыгала. Знаете на реке самый высокий обрыв? Вот оттуда и прыгала. Мать ее ругалась.

– Когда я встречался с барышней Лиснецкой, мне показалось, что она… – Лихо попытался подобрать подходящее слово. – Подавлена. Даже раздавлена.

– Мне она сказала, что… – Олимпиада Потаповна прикусила на мгновение губу, забывшись. – «Овдовела, так и не венчавшись», вот что она сказала. Думаю, у нее был жених, который погиб. Ее отец, Прохор Егорович Лиснецкий, был человек очень приятный, но… достаточно крутого нрава, я бы сказала. Если ему человек не нравился, тому немедленно отказывали от дома.

Она умолкла, выдержала паузу, а потом спросила осторожно:

– То, что я видела… это взаправду?

– Не знаю, Олимпиада Потаповна, – ответил Лихо честно. – Тут уж как вам будет угодно.

– Могу я помочь еще чем-то?

Оттенки ее чувств – целая палитра – видны были Лихо ясно: немного возбуждена, немного напугана, чем-то обрадована, чем-то удручена. Олимпиада Потаповна Штерн была не раба сильных страстей, как, к примеру, генеральша. Если бы чувства, владеющие Екатериной Филипповной, можно было перенести на холст, это бы было буйство алого, индиго, пронзительного желтого кадмия. Олимпиада Штерн была – полутона, мягкие переходы акварели.

– Благодарю за чай, Олимпиада Потаповна, – улыбнулся Лихо. – Я буду обращаться к вам за помощью, если позволите, но не сейчас. Сейчас у нас скучная сыскная работа. Обыски, дознания – рутина.

– Доброго дня, Нестор Нимович, – женщина поднялась и вышла, напоследок полыхнув зеленоватой досадой.

Лихо допил чай и, вызвав к себе одного из курьеров, направил на телеграф, чтобы, если получен будет ответ из Москвы, от Шуликуна, не упустить его, получить немедленно. Лихо надеялся, что ответ этот прояснит дела, а не запутает их еще больше.

* * *

Мать была в гневе, даже ударила Олимпиаду наотмашь, разбив ей нижнюю губу. Ну как же, сбежала, бросилась в полицейский участок! Уже весь город знает, что Олимпиада Штерн завела нежную дружбу с убийцей своего мужа. Слухи поползли, что семье Залесских есть что от Синода скрыть, вот и подослали они дочь. Та доброй дружбой с почтенным членом Синода и воспользуется, когда потребуется.

Олимпиада стояла прямо, глядела тоже прямо и видела перед собой календарь с плохонькой репродукцией Васнецова. Бурю нужно было просто пережить. Может быть, из дома сбежать? Перетерпеть, надеть сарафан – синий, косоклинный, украшенный красными лентами и золотой тесьмой – и бежать. В Тверь, или в Москву, или в сам Петербург?

От сарафана пахло нафталином. Казалось бы, потомственная ведьма могла бы найти и более колдовской способ: апельсиновые корки, сухие веточки лаванды, табак. Мать отчего-то предана была нафталину, закупала его мешками и раскладывала в сундуках и шкафах, отчего вещи, вынутые после долгого хранения, приходилось выносить из дома и развешивать на воздухе, чтобы хоть немного проветрить. От рубахи нафталином пахло и от передника с незамысловатой вышивкой – ее когда-то в детстве сделала сама Олимпиада, еще неумело, немного смешно. Сапожки были тесные, не по ноге, но хорошо хоть не в лаптях пришлось к бабке идти.