Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 56 – Дарья Иорданская

Заговор от покойника тоже не сработал, а цветы только злее стали. Вверх взметнулся целый ворох мелких белых цветов и бросился в лицо Олимпиады, норовя забить ей нос, рот, запорошить глаза. Пришлось закрыть лицо передником, а потом и вовсе снять его и сверху накрыться вместо платка.

Сирень становилась все злее, но и Олимпиада не стала оставаться в долгу. Она отмахнулся от цветов, оттолкнула ветки, одну переломила, и в лицо ей плеснулась горячая кровь. Сирень истекала ею, точно живое существо. Вот ветка хлестнула Олимпиаду по затылку, а еще одна – втрое толще – ударила поперек живота, заставляя согнуться пополам. Олимпиада упала на колени, бормоча беспомощно совсем уж неуместное: «С лесу пришло, на лес пойди, с ветру пришло, на ветер поди, с народу пришло, на народ поди».

Жар опалил затылок и, как показалось Олимпиаде, косу ей срезал. Вниз посыпались мелкие ветки и сухие цветки. Под ладонями оказались деревянные мостки, и водой потянуло, тиной, гнильцой. Олимпиада подняла голову и увидела совсем близко в свете фонаря желтые кубышки. И ветки сирени, которые осыпаются в воду и вопреки всему идут на дно, точно железные.

Сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди, в висках стучало, и кровь шумела в ушах, но морок пропал, вернув Олимпиаде ее рассудок.

– Поднимайтесь. – Лихо сжал ее локоть, заставляя встать.

Олимпиада покачнулась, глянула на него и зажмурилась. Огненный меч – на плеть больше похож, на вытянутый язык огня, с мечом ничего общего – отражался в серебристых зеркальных глазах члена Священного Синода, и страшен он был в эту минуту, хотя и нелеп в чем-то. Волосы его растрепались, в них запутались цветы и ветки, на левой скуле царапина, также серебром поблескивает, костюм щегольской измят и испачкан, воротник будто бы обожжен. Нелеп и страшен.

Олимпиада зажмурилась.

– У вас кровь. – Лихо принялся вытирать, не спросясь, лицо ее платком. – Вы глаза-то откройте, Олимпиада. Я вам зла не желаю.

– Кровь не моя, – тихо сказала Олимпиада.

– На щеке – ваша, – удовлетворенно, словно кровь эта очень ему нравилась, сказал Лихо. – И на губе. Это вас так матушка разукрасила?

Олимпиада открыла наконец глаза. Лихо ее рассматривал. На Олимпиаду многие глазели – видать, красивая уродилась. Тот же шельмец-воришка в поезде. Но у Лихо взгляд был другой. Тут и слов не подобрать. И от этого взгляда Олимпиада смутилась больше, чем от похотливого рассматривания, которым всякий раз удостаивали ее приятели мужа.

– Вы в порядке, – удовлетворенно кивнул Лихо. – Не злитесь только, нет ничего хуже злой ведьмы.

– Я не ведьма больше, – напомнила Олимпиада.

– Вам, конечно, лучше знать, – усмехнулся Лихо.

И то верно, с кем она спорит? Священный Синод на ведьмах собаку съел, и не одну.

Олимпиада огляделась, но теперь, когда огненный меч исчез – он, а вовсе не фонарь, освещал затону, – видно было плохо. Небо затянули тучи, вдалеке пророкотал первый раскат грома, и спустя полминуты хлынул теплый весенний дождь, застучал по земле, по веткам, по спокойной воде затоны.

– Идемте отсюда. – Лихо взял Олимпиаду за локоть и потянул за собой вверх по влажному склону.

Сарафан был длинный, она в нем путалась, поскальзывалась, а неудобные сапожки вязли в грязи. Наконец, когда выбрались на верхнюю кромку обрыва, оказалось, что дождь разошелся не на шутку. Пришлось укрыться под раскидистой ивой, пережидая первый удар непогоды. Зябко стало, холодно. Лихо стянул сюртук, накинул его Олимпиаде на плечи, а сам замер, скрестив руки на груди.