Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало, страница 187 – Евгений Бочковский

Дальше вы всё знаете. Помимо того что вы принесли какие-то странные, давно вышедшие из моды вещи, в которых мне невозможно было бы не только принять элегантный вид, но и непринужденно задавать вопросы нашим недоброжелателям, вы еще по доброте своей и наивности привлекли Лестрейда. Эх, милый Ватсон, если б не моя прыть, сидеть бы мне сейчас на набережной Виктории и давать пренеприятнейшие объяснения. Я думаю, сегодня Лестрейд был как никогда близок к тому, чтобы упрятать меня на пару месяцев за решетку в воспитательных целях. Мы у него как кость в горле, так что забудьте еще когда-либо обращаться к этому человеку.

…Так закончилась наша история, а через неделю появился дойловский «Человек с рассеченной губой». Он по уже сложившейся традиции представлял собой причудливую смесь правды и небылиц. Как помнят читатели, Холмс в нем раскрыл тайну исчезновения Невилла Сент-Клера в том же притоне, в котором побывал сам, и ровно при тех же обстоятельствах. Меня уже не смущало значительное расхождение сюжета с реальными событиями. Тот факт, что Дойл приписывал Холмсу, а не Лестрейду заслуги в расследовании, я считал справедливым и обоснованным. Находчивость, с которой Холмс вышел с честью из сложнейшей ситуации, вырвавшись из плотного кольца полицейских в восточном Сити, убеждала меня, что если б действительно в тех мрачных местах ему пришлось вызволять какого-нибудь беднягу из беды, то он сделал бы это с блеском, к моему очередному искреннему восторгу. Но тайна, связанная с личностью Дойла и его заинтересованностью нашими делами, оставалась неразгаданной. Он оказался прекрасно осведомлен о том, каковой на самом деле являлась описанная им история. И, чтобы дать понять нам это, самим названием сделал недвусмысленный намек. Словосочетание «рассеченная губа» прямо указывало на заячью губу Холмса. Этот дефект развился у моего друга из-за частого поедания заячьей капусты, в которой, как объяснил мне Холмс, содержится большое количество какого-то минерала, усиливающего способности к быстрому бегу, что очень важно для успешного сыщика не только при преследовании преступника, но и в случаях, подобных нынешнему, когда требовалось избежать навязчивого внимания полиции. Дойл тем самым говорил, что знает, кто скрывался под лохмотьями на Аппер-Суондам-лейн. Холмс, всё еще считавший меня Дойлом, немного даже обиделся, упрекнув в том, что указывать на его чуть ли не единственный физический недостаток было вовсе не обязательно.

И только поутихли наши споры вокруг этого сюжета и мне наконец удалось успокоить своего друга, как следующий «мой» рассказ сразил всех нас наповал. «Голубой карбункул» получился еще блистательнее своего предшественника, и даже Холмс на сей раз не нашел, к чему придраться. Он похвалил меня за то, что мне хватило осмотрительности и такта не только не указывать, куда на самом деле я поместил карбункул, но и полностью исключить из повествования сцену в загоне, разъяснив мне, что читатели не то что не сумели бы оценить моей находчивости, а скорее не решились бы проследовать за нею своим воображением. Единственное место во всем повествовании омрачило его чело. Читая про награду в тысячу фунтов, обещанную «придуманной» графиней, Холмс заметил, что я мог бы хоть в двух словах намекнуть читателю о ее вероломстве.