Книга Что скрывает прилив, страница 36 – Сара Крауч

Элайджа, не оглядываясь, пересек границу; грунтовая дорога сменилась асфальтом. Он бежал домой, в лесную хижину, где никто не встречает его на пороге с улыбкой, где не с кем перемолвиться словом – и в этом винить он мог только себя.

26 сентября 1988 года

Элайджа откопал в нижнем кухонном ящике восковую свечу, поставил ее в стеклянную банку и, щелкнув зажигалкой, поджег фитиль. Вообще-то света хватало, но ему хотелось придать особенному ужину торжественной атмосферы.

Он взял нож – самый острый, какой получилось найти в кухне, и разделал курицу. Элайджа собственноручно свернул ей голову, ощипал тушку и запек на неглубокой сковороде, каждые двадцать минут поливая ее вытекающим соком. На гарнир были овощи с огорода; курицу он нафаршировал морковкой и луком. Когда Элайджа достал курицу из печки, на хрустящей корочке поблескивали пряные травы. Он отрезал себе ножку и два кусочка грудки и взял стеклянную миску, в которой лежали доведенные до мягкости и щедро приправленные стручки фасоли. Элайджа подцепил несколько штук вилкой и попытался изящно пристроить их рядом с курицей, но в конце концов, плюнув на ресторанную подачу, вывалил фасоль горкой.

Поначалу Элайджа старался есть не спеша, чтобы растянуть удовольствие, но голод оказался сильнее, и вскоре он запихивал в рот целые куски. Хотелось поскорее перейти к десерту, запах которого бил ему в ноздри, пока он управлялся с курицей. Яблоки весь день томились на плите с сахаром и корицей и стали нежными и тягучими. Отодвинув пустую тарелку, Элайджа наполнил миску сладкими печеными яблоками и переместился в глубокое кресло, где после ужина когда-то посиживал отец. Он попробовал, нахмурился. Чего-то не хватает. Вернувшись в кухню, Элайджа обшарил шкафчик со специями, где все еще хранились жестяные баночки с этикетками, подписанными рукой матери. Он открывал каждую баночку и принюхивался к содержимому. Душистый перец. Вот он – последний штрих. Элайджа слегка посыпал десерт перцем и откусил кусочек. Вкуснотища. Прямо яблочный пирог без корочки.

Элайджа включил отцовский проигрыватель, поставил иглу на диск, и гостиная наполнилась голосом Этты Джеймс, мягким и вязким, как растекающееся по тарелке сливовое варенье. Под ее голос, певший об одиноких днях, которые клонятся к концу[5], Элайджа уплетал запеченные яблоки, рассеянно глядя на обглоданные кости на столе.

Курица забрела в курятник неделю назад. Элайджа сразу заподозрил, что она перестала нестись, но на всякий случай выждал несколько дней, каждое утро тщетно обшаривая гнездо в поисках яиц. Поэтому в итоге курица отправилась в духовку. Пиршество сегодня было особенным: все, что украшало его стол этим вечером, он добыл сам. Вырастил каждый ингредиент – и в результате приготовил сытный, полезный ужин, который, в отличие от банки фасоли, наверняка соответствовал пирамиде правильного питания, о которой ему рассказывали в школе.

Пластинка замерла, и Элайджа переставил иглу на начало. Управившись с яблоками, он отнес миску в раковину и с удовлетворенно-печальным вздохом опустился в кресло.

Он смежил веки, позволив мелодии утянуть его в «тоску». Так он называл чувство ностальгии, до того острое, что оно причиняло почти физическую боль. Сидя с закрытыми глазами, Элайджа видел, как юные мать с отцом медленно и грациозно кружатся под эту песню, крепче прижимаясь друг к другу под пронзительные звуки скрипки между припевами. Маленький Элайджа, заслышав мелодию, тихонько выбирался из своей комнаты и тайком глазел, как колышется, словно высокая трава, подол маминой юбки и как отец, глядя на мать с любовью, легонько держит ее за подбородок, чтобы она не отводила глаз.