Книга И река ее уносит, страница 137 – Джихён Юн

Тишина повисла между ними, а потом он тихо прошептал:

– Я понимаю, – глядя, как огонь поглощает останки птички. Яркий факел ее клюва, крылья, обреченные сгореть. Несколько месяцев назад это, наверное, стало бы для него чем-то травмирующим, но после стольких ночей, проведенных вместе с Мираэ за отскребанием погибших животных с проселочных дорог, он привык к этому. – Знаешь, не ты одна растешь без матери.

Продолжая наблюдать за воспоминанием, она увидела, как чувство вины проступило на лице ее прошлой версии.

– Извини. Я не хотела…

– Неважно, – произнес Бентли. Перья обуглились, и птица превратилась в почерневший комок органики. Когда огонь добрался до внутренностей, запах стал тошнотворным. – Даже если бы у меня были такие силы, как у тебя, и я мог бы воскресить животное, чтобы услышать, как мама говорит со мной, я бы не стал.

– Почему нет?

– Она, наверное, меня отчитала бы. – Выдох, полуусмешка. – Я же ее убил.

– Бентли, твоя мать умерла от проблем с сердцем.

—Ага, —сказал он, подбрасывая в огонь мусор. Палку, зеленые листья, от которых пошел черный дым, холодный мокрый камень, зашипевший от жара. – От проблем с сердцем, которые появились у нее, когда она была беременна мной. Папа говорит, до меня она была здоровой, как спортсменка. Так что…

Он замолчал, а она наблюдала, как ее версия из прошлого рассматривает его. Даже сейчас она помнила, что тогда подумала. «До меня» —такой мрачный способ сообщить о своем рождении, словно это непогода или смертельный диагноз. Но Бентли вряд ли хотел продолжать этот разговор. Требовалось сменить тему. Поэтому она толкнула его, показав на небо, так густо усыпанное звездами, что они на время забыли обо всем остальном, рассматривая их.

– Смотри, – сказала она, обводя в небе широкий квадрат. – Видишь эти скопления, которые похожи на падающего палочного человечка без головы?

Бентли скорчил гримасу, которая будто говорила: «Нет, только не это», – но позволил ей продолжать.

– Конечно.

– Это созвездие Девы. Одна из звезд в нем, как ты знаешь, символизирует девушку. Ее звали Эригона. Греческий бог Дионисий дал вина ее отцу, а тот затем разделил его с пастухами. Пастухи опьянели и подумали, что их отравили, и повесили ее отца на дереве. Эригона нашла его тело и покончила с собой, повесившись на той же ветке, что и ее отец.

– Жуть, – язвительно сказал Бентли. – Не повезло ей.

– Ага, именно, – невозмутимо продолжила она. – В последнее время я много об этом думала. Как даже в старых мифах родители переживают свои истории утрат и преодоления, а дети оказываются просто сопутствующим ущербом. Они страдают или погибают ради родителей. И это урок или цена, которую приходится заплатить, или прочий бред.

– И это вся история? Девушка просто умерла? – спросил Бентли. – Отстой.

– Нет, на самом деле нет, – ответила она. – Бог увидел смерть Эригоны, пожалел ее и забрал на небо, сделав одной из звезд в Солнечной системе. Это называется катастеризм – помещение чего-то среди звезд. Когда человеческое тело становится небесным телом.

Она снова опустила взгляд на землю. На парня, который иногда был прекрасен, если позволял себе опустить защиту, и на безымянное животное, которое догорало в костре.

– Но разве это не прекрасно, Бентли? Сбросить весь груз, который ты нес, и вот так вознестись на небо? Смотреть оттуда на все, что происходит внизу, невозмутимо, потому что звезды ничего не чувствуют. Даже того, как горят.