Книга Эгоистичная принцесса, страница 49 – Ада Нэрис

Но внутри, в сердцевине этого механизма, в личных покоях, за закрытыми дверьми кабинетов, где оставались только они двое или самые доверенные советники, шла совсем иная игра. Сложная партия.Партия, в которой культ Тьмы был важной, опасной, но всё же лишь одной из фигур на доске. Пусть фигурой, угрожающей королю, но не единственной.

Главным призомв этой партии было будущее.Будущее Эврин, которое Скарлетт намеревалась вырвать из-под потенциального влияния Хатори. Будущее самой Хатори, которое Рэйдо стремился обезопасить, используя ресурсы Эврин. И, что самое личное, превосходстводруг над другом.

Каждое совместное решение, каждый обмен информацией был ходом в этой тайной игре. Скарлетт, передавая какие-то данные, всегда удерживала про запас какую-то деталь, намёк, который мог бы быть полезен позже. Рэйдо, открывая доступ к своим отчётам, фильтровал их, оставляя за рамками то, что могло выдать его собственные уязвимости или долгосрочные планы, не связанные с культом. Они наблюдали. Анализировали. Она изучала, как он мыслит в кризисной ситуации. Он оценивал, насколько далеко она готова зайти в своей новой роли ответственной принцессы.

Они стали зеркалами, в которые друг друга не отражали, а пытались заглянуть, чтобы увидеть изнанку, слабое место, ту самую трещину, в которую можно было бы вбить клин. Их союз был танцем на лезвии ножа. Танец, где каждый шаг партнёра нужно было предугадать, каждый жест — проверить на скрытый смысл, а каждую улыбку — перевести с языка политики на язык войны, которую они вели между собой. И пока оркестр играл марш единства перед лицом тьмы,они вдвоём выстукивали сложный, тихий ритм своей собственной, смертельной мелодии противостояния.

Великая галерея дворца Эврин, обычно служившая местом для торжественных приёмов и тихих прогулок, в этот вечер преобразилась до неузнаваемости. Она была залита светом тысячи восковых свечей, отражённым в бесчисленных зеркалах и позолоте, так что казалось, будто само пространство сияет изнутри тёплым, живым золотом. Гигантские букеты алых и белых роз, поднятые к самому кессонному потолку, наполняли воздух густым, опьяняющим ароматом, перебивающим привычные запахи воска и старины. Струнный оркестр, укрывшийся в мраморной нише, изливал в зал плавные, торжественные волны музыки, задавая ритм этому искусственному раю.

Но самое поразительное изменение заключалось не в убранстве, а в людях. Зал был переполнен. Казалось, весь цвет двора Эврин и вся делегация Хатори собрались здесь, чтобы отпраздновать скрепление союза. Это было море шёлка, бархата, парчи и сверкающих драгоценностей. Дамы Эврин щеголяли пышными кринолинами в пастельных тонах, усыпанными вышивкой и кружевами, их причёски были увенчаны диадемами и страусиными перьями. Но теперь среди этой привычной палитры, словно вкрапления холодного серебра и стали, мелькали строгие, лаконичные силуэты. Офицеры и аристократы Хатори были облачены в мундиры глубоких, сдержанных оттенков: тёмно-синего, как ночное небо, серого, как горная скала, белого, как первый снег. Их одежда была лишена вычурности, но безупречный покрой и дорогие ткани говорили о статусе не менее красноречиво, чем вышитые гербы эвринцев. Два мира, два стиля, две эстетики смешались в одном зале, создавая непривычную, пеструю и напряжённую картину.