Книга Эгоистичная принцесса, страница 1 – Ада Нэрис

Ирония судьбы, представшая в тот день перед глазами всего королевства, была настолько горькой, настолько изощрённо-жестокой, что даже самые чёрствые и равнодушные из собравшихся на площади не могли не почувствовать её леденящее дыхание. Ведь именно этот день, восемнадцатое лето от роду принцессы Скарлетт Эврин, должен был стать днём величайшего торжества, пиром для всего государства, сияющим праздником, который готовились отмечать с размахом многие месяцы. День совершеннолетия наследницы престола — это не просто дата в календаре, это грядущее будущее всей страны, обретение ею новой, взрослой власти, обещание преемственности и силы. На площадях должны были литься реки дешёвого вина, на улицах — рассыпаться лепестки алых роз, символа принцессы, с балконов — звучать торжественные речи и ликующие крики. Вместо этого главная площадь столицы, обычно оживлённая и пестрая, была запружена совсем иной, зловещей толпой. Не праздничные гирлянды, а траурные чёрные полотна колыхались на ветру. Не аромат праздничных яств, а запах страха, пота и пыли витал в воздухе. И на высоком деревянном помосте, воздвигнутом не для трона, а для совершения высшей меры наказания, стояла та, в честь кого должен был греметь салют, — сама виновница нынешнего, леденящего душу «торжества». День её величайшего триумфа обернулся днём её публичного и окончательного падения. Парадокс был настолько всеобъемлющим и чудовищным, что сама Скарлетт, окажись у неё ещё капля прежнего высокомерия, могла бы оценить его извращённую поэтичность: жизнь, начинающаяся в момент её официального окончания.

Внешний вид принцессы довершал эту картину мрачной, почти театральной контрастности. Всю свою жизнь, с самых малых лет, Скарлетт была живым воплощением роскоши и власти. Её гардероб ломился от платьев, сшитых из шёлка, привезённого с дальних восточных островов, бархата, затканного золотыми и серебряными нитями, тончайшего кружева, которое плели монахини в западных аббатствах. Её знаменитые алые волосы, цвет которых сравнивали и с пламенем, и с редчайшим вином, и с кровью, ежедневно укладывали в сложнейшие причёски, украшая их диадемами из рубинов и огранённых алмазов, жемчужными нитями и крошечными, искусно выполненными из золота розами. Её осанка, её взгляд, каждый жест — всё кричало о неприступномвеличии, о божественном праве повелевать.

Теперь же всё это величие было грубо, цинично и окончательно низвергнуто. На ней не было ни шёлка, ни бархата. Её облачили в грубую, тусклую холщовую робу цвета грязи и пепла, ткань которой была настолько простой и колючей, что раздражала кожу, привыкшую к ласкам шёлка. Платье висело на ней мешком, скрывая когда-то гордый и стройный стан, лишая её не только красоты, но и последних следов индивидуальности, превращая в безликого смертника, в номер в очереди на тот свет. Её волосы, та самая огненная корона, предмет зависти и восхищения, теперь были похожи на потухший костёр. Распущенные, спутанные, лишённые ухода, они тяжёлыми, безжизненными прядями падали на её плечи и спину, местами слипаясь от уличной пыли и, быть может, от брызг чего-то иного. Ни одной драгоценности. Ни одного намёка на её прежний статус. Даже цвет — алый, её личный, королевский, геральдический — был отныне под запретом. Она стояла, облачённая в унижение, и этот контраст между тем, какой её знали, и тем, какой её видели сейчас, был красноречивее любых обвинительных речей. Это был зримый символ полного крушения всего её мира.