Книга Эгоистичная принцесса, страница 5 – Ада Нэрис

Внезапно наступила тишина. Не абсолютная, но резкая, пронзительная. Рёв толпы стих, замер в ожидании кульминации. Палач в чёрном балахоне и с закрытым лицом шагнул вперёд, его массивные руки легли на рукоять широкого, отполированного до зеркального блеска топора. Солнце, на миг вырвавшееся из-за туч, ударило лучом по лезвию, ослепительно сверкнув. Скарлетт не увидела этого. Её уже отвели к плахе. Грубое, пропахшее потом и страхом дерево коснулось её щеки. Весь мир сузился до текстуры этих сучковатых досок под лицом и до далёкого, едва различимого шума в ушах. В последнее мгновение, уже чувствуя движение воздуха за спиной, её взгляд, упёршийся в щель между досками, поймал два последних, парадоксально связанных образа.

Первый — бесстрастное лицо Рэйдо на трибуне. Оно оставалось таким же ясным, холодным и прекрасным, как и прежде. Ни один мускул не дрогнул. Он наблюдал. Исполнял долг. Ставил точку. Его образ был символом того нового, правильного, упорядоченного мира, который должен был наступить после её исчезновения. Мира без «Алой Розы».

И второй образ, наложившийся на первый в её угасающем сознании. С ветхой, почерневшей от времени гирлянды, когда-то украшавшей площадь для какого-то забытого праздника, сорвался и, подхваченный внезапным порывом ветра, заплясал в воздухе одинокий алый лепесток. Он был не её магией, а лишь случайным цветком, но в этот миг он стал всем. Он плясал свой последний, отчаянный танец между небом и землёй, багровый, как её волосы, как её глаза, как её некогда великая и ужасная слава. Он был угасающей жизнью, последним вздохом, памятью о той невероятной силе и ослепительной, пусть и чудовищной, красоте, что когда-то была ей присуща. Он был символом всего, чем она была, — ярким, яростным, прекрасным в своём эгоизме и обречённым на увядание. Этот лепесток и это бесстрастное лицо — уходящая старая жизнь и холодная новая реальность — слились в её восприятии воедино, став последней картиной, которую запечатлел её разум.

И в следующее мгновение мир рассыпался на осколки боли, а затем — на абсолютную, всепоглощающую тьму.

Но эта тьма стала не концом, а вратами. Финальная точка, поставленная лезвием топора, обернулась не финалом, а странной, мучительной запятой. Сознание, должно было рассеяться, вместо этого сжалось в тугую, раскалённуюточку обиды, ярости и одного-единственного, всепоглощающего желания… и рванулось вспять, сквозь толщу времени, увлекаемое последним символом её погибшей сущности — призрачным образом того самого алого лепестка, который теперь вёл её уже не к забвению, а к иному, немыслимому шансу.

Сознание вернулось к ней не плавно, как после глубокого сна, а резко и грубо, будто её выдернули из густой, чёрной, абсолютно безвоздушной пустоты и с силой швырнули в мир ощущений. Последнее, что она помнила — холодное, шершавое дерево плахи под щекой, металлический запах страха, острый свист рассекаемого топором воздуха и всепоглощающий яркий взрыв алого цвета позади век. Вместо ожидаемого небытия её встречала атака на все органы чувств одновременно.

Первым был свет. Он бил в сомкнутые веки, настойчивый, пронизывающий, невыносимо яркий. Он резал, даже сквозь кожу век, вызывая острую, сводящую с ума боль в глазных яблоках. Это был не тусклый, серый, просачивающийся сквозь решётку камеры свет. Не мутный рассвет над эшафотом. Это было полновластное, летнее, послеполуденное солнце, заливавшее комнату таким сиянием, от которого хотелось закричать. Контраст с той тьмой, в которую она готовилась погрузиться навсегда, был настолько шокирующим, что её тело содрогнулось судорожным спазмом.