Книга Эгоистичная принцесса, страница 7 – Ада Нэрис

Она продолжала лежать, уставившись в потолок, пытаясь вдохнуть этот знакомый воздух и понять, где заканчивается сон и начинается явь. Агорничная, всё более нервнея от её ледяного молчания, робко тянула к ней руку, не решаясь прикоснуться, и повторяла шёпотом: «Ваше высочество? Ваше высочество, ответьте, пожалуйста… Должна ли я позвать лекаря?» Этот жалобный, испуганный голос, эта знакомая комната, это ослепительное, живое солнце — всё это складывалось в картину, которая была не просто реальной. Она была прошлым. И от этого осознания в её груди начало расти не чувство облегчения, а нечто тяжёлое, тёмное и безумно сложное.

Тихий, дрожащий голос горничной, просившей о каком-то ответе, о каком-то знаке, не долетел до её сознания. Он разбился о стену оглушительного внутреннего гула, который нарастал с каждой секундой, заполняя черепную коробку тяжёлым, пульсирующим громом. Мысли, обрывочные и острые, как осколки разбитого зеркала, кружились в голове, пытаясь сложиться в какую-либо логическую картину, но картина эта была невозможной, немыслимой. Она была принцессой, которую казнили. Она слышала свист топора. Она чувствовала холод дерева. Она видела его лицо. И в то же время она лежала здесь, в своей постели, залитая солнцем, а испуганная служанка бормотала что-то о чтении.

Этот чудовищный разрыв между тем, что было пережито её душой как абсолютный, неопровержимый финал, и тем, что её тело ощущало здесь и сейчас, потребовал немедленного, физического подтверждения. Ей нужно было увидеть. Увидеть себя. Не почувствовать, не подумать — именно увидеть глазами, прикоснуться руками к доказательству. Инстинкт, более сильный, чем разум, заставил её тело двигаться.

Словно её ударило током, она резко, почти с яростью отбросила лёгкое шёлковое покрывало. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными привычной плавности и изящества. Она не вставала, а скорее срывалась с кровати, её ноги, казалось, не слушались, подкашивались, но какая-то неведомая сила, движимая животным желанием докопаться до правды, удерживала её вертикально. Она не обращала внимания на испуганный взвизг горничной, отпрянувшей в сторону. Весь её мир сузился до одного объекта в комнате — до большого, трёхстворчатого зеркала в тяжёлой серебряной оправе, стоявшего напротив кровати.

Она бросилась к нему. Не пошла — бросилась, спотыкаясь о складки собственного ночного одеяния из тончайшего батиста. Пол под босыми ногами был не холоднымкамнем, а тёплым, отполированным деревом, покрытым замысловато сплетенным ковром, но она не чувствовала его текстуры. Всё её существо было сконцентрировано на отражении, которое должно было вот-вот появиться в глубине зеркальной поверхности.

И оно появилось.

Сначала это была лишь смутная тень, размытый силуэт в полумраке, отбрасываемом балдахином. Затем, по мере её приближения, черты стали проступать чётче. Она встала прямо перед зеркалом, впиваясь взглядом в своё изображение, и мир вокруг окончательно рухнул, чтобы построиться заново в ещё более невероятной конфигурации.

В зеркале смотрела на неё не та Скарлетт, которую увели в камеру. Не та, что стояла на эшафоте. Из отражения на неё глядело её же лицо, но… другое. Моложе. Наполненное не изнеможением и пустотой, а густым, плотным, почти осязаемым высокомерием. Щёки были полнее, с лёгким, естественным румянцем, который не требовал помощи румян. Кожа — гладкая, сияющая здоровьем, без синяков под глазами от бессонных ночей в ожидании приговора, без морщин страдания, прорезавших лоб. Губы, естественно алые, были плотно сжаты, но не в гримасе боли, а в привычной надменной складке. И глаза… её знаменитые карминные глаза. В них не было той ледяной отрешённости, что предшествовала концу. В них бушевал ураган совершенно иных эмоций: шок, непонимание, дикая, неконтролируемая ярость от происходящего абсурда и… жестокость. Да, жестокость. Она была уже здесь, в этих глазах, в этом твёрдом, безжалостном изгибе губ. Это не было приобретённой чертой последних лет власти. Это было её сутью, проступавшей наружу уже в шестнадцать лет, как тёмная жилка в мраморе. Она видела это. Видела себя — юной, сильной, полной жизни, ещё не сломленной, но уже несущей в себе семя собственного будущего разрушения.