Книга Эгоистичная принцесса, страница 10 – Ада Нэрис

И в этот момент, стоя в солнечных лучах своей опочивальни, глядя на свои молодые, сильные руки, Скарлетт ощутила рождение нового «я». Принцесса Алых Лепестков, тиранша, капризная и жестокая девочка — она оставалась в прошлом, на эшафоте. Та, что смотрела сейчас из зеркала, внешне была той же. Но внутри была иной. Это была тень, вернувшаяся с того света. Этобыло существо, сотканное из боли, гнева и единственной всепоглощающей цели. В её карминных глазах, где всегда горели высокомерие и жестокость, теперь поселилась новая глубина — глубина бездны, заглянувшей в самое себя и нашедшей там лишь ледяную, неумолимую решимость.

Она медленно наклонилась, подняла дневник с пола. Пальцы крепко сжали кожаную обложку. Два года. У неё было два года. Целая вечность, чтобы подготовиться. Чтобы стать сильнее, умнее, неуязвимее. Чтобы сплести сети там, где он даже не будет искать паутину. Чтобы превратить каждый свой шаг, каждое слово, каждую улыбку в оружие против него.

Она подошла к окну и распахнула его настежь. Ворвался свежий воздух, запах цветущих садов, далёкие звуки мирной жизни дворца. Она вдохнула его полной грудью, но не ощутила ни радости, ни облегчения. Этот воздух был для неё воздухом поля будущей битвы. Этот мир был ареной. А она, Скарлетт Эврин, шестнадцатилетняя принцесса, была теперь не просто наследницей престола. Она была мстителем. Её второе рождение было рождением из пепла ненависти, и его единственным смыслом отныне и навсегда стало одно имя, которое она мысленно произнесла, ощутив, как оно обжигает губы, словно яд:

— Рэйдо… Рэйдо Хатори.

И с этим именем на устах, с этой ледяной пустотой в душе и с огнём мести в сердце она начала свой новый день. Первый день долгой, изощрённой, беспощадной войны, которая на этот раз должна была завершиться не её казнью, а его полным и окончательным крахом.

Мраморный зал утренних аудиенций принцессы Скарлетт был местом, которое придворные и слуги посещали с чувством, близким к священному ужасу. Здесь царила не просто официальность — здесь царил каприз. Солнечные лучи, игравшие на отполированном до зеркального блеска полу и позолоте колонн, не согревали воздух, который всегда казался прохладным и густым от невысказанного страха. Сегодня этот страх витал особенно плотно, сгущаясь у подножия невысокого алого помоста, на котором стоял пустой трон, обитый чёрным бархатом и украшенный вышитыми серебром розами с острыми шипами.

Утренний «суд» был рутиной. Не правосудием в его высоком смысле, а демонстрацией абсолютной, ничем не ограниченной власти юной хозяйки дворца. Сюда приводили тех, кто чем-то провинился перед её величеством. Провинности могли быть самыми разными: недостаточно горячий чай, слишком громкий шёпот в коридоре, неудачно подобранный оттенок ленты для её волос. Но существовала особая, смертельная категория — всё, что было связано с её любимыми алыми розами. Эти цветы были не просто украшением садов. Они были её символом, её одержимостью, её манией. Прикоснуться к ним без разрешения считалось святотатством. Повредить же — равносильно подписанию собственного смертного приговора.

Именно по этой самой страшной статье сегодня предстояло слушание. Узкий круг придворных, допущенных на эту процедуру, стоял по обеим сторонам зала, выстроившись в безупречно прямые, безмолвные ряды. Их лица были бесстрастными масками, но в глазах, бегающих от пустого трона к центру зала и обратно, читалось знакомое, вымученное напряжение. Они знали сценарий наизусть. Ждали своего выхода. Присутствие здесь было обязанностью и испытанием — смотреть, не проявляя эмоций, на то, что вот-вот должно было произойти, было частью их выживания.