Книга Эгоистичная принцесса, страница 11 – Ада Нэрис

В центре зала, на коленях на холодном мраморе, стоял виновный. Старый садовник Генрих, человек с руками, искорёженными многолетней работой с землёй и секатором, и добрым, простым лицом, которое сейчас было искажено немым отчаянием. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, будто его било в лихорадке. Его простая холщовая одежда была чистой, но на коленях уже проступали тёмные пятна от сырости пола. Рядом с ним лежали свидетельства его «преступления» — несколько срезанныхалых роз, некогда бывших гордостью оранжереи, теперь уже слегка подвядшие, их лепестки, цвета запёкшейся крови, безжизненно осыпались на полированный камень.

Он не плакал и не просил пощады. Просить было бесполезно, и он это знал. Все знали. Вместо этого он смотрел в пол, и его взгляд был пустым, обращённым внутрь себя, в то место, где человек прощается с жизнью. Он думал о своей семье, о внуках, которым, возможно, теперь не будет кусочка хлеба. Он вспоминал тот роковой момент, когда его пошатнувшаяся от усталости рука дрогнула, и лезвие секатора соскользнуло, срезав не только сухой побег, но и три драгоценных бутона. Ужас, охвативший его тогда, был ничто по сравнению с ледяным ужасом ожидания сейчас. Он был готов. Готов к тому, что из боковых дверей выйдут гвардейцы в чёрных латах. Готов к тому, что его имя будет оглашено как имя предателя и вредителя. Готов к окрику, к приказу, к короткой, неотвратимой процедуре, которая обычно следовала за подобными «слушаниями». Смерть в мире принцессы Скарлетт была не театральным действом для толпы, а быстрой, будничной, почти административной процедурой. И сегодня его очередь.

Тишина в зале была звенящей, абсолютной. Никто не кашлял, не шелестел одеждой. Все замерли, как под гипнозом, уставившись на дверь за троном, откуда должна была появиться она. «Алая Роза». Их госпожа. Их беда. Их страх. Они ждали появления богини гнева в облике шестнадцатилетней девушки, ждали, когда привычный, ужасный мир вновь обретёт свои чёткие, кровавые контуры. И в этой тишине, в этом напряжённом ожидании, уже слышался далёкий, воображаемый лязг металла и приглушённые шаги палача.

Тягостное молчание было внезапно разорвано. Не громом, не окриком, а едва уловимым, но властным скрипом массивной резной двери за алым помостом. Все присутствующие, будто по единой невидимой команде, втянули воздух и застыли ещё более неподвижно, если это было возможно. Глаза, полные страха и мрачного любопытства, устремились к источнику звука. Из полумрака проёма, окутанная лёгким ароматом роз и холодной решимостью, в зал вошла Скарлетт Эврин.

Она была облачена не в парадные, затканные золотом одежды, а в строгое платье глубокого чёрного бархата, оттенок которого напоминал о ночи перед казнью. Лишь тонкая окантовка на рукавах и подол едва заметным алымшнуром напоминала о её прозвище. Её огненные волосы были убраны в тугую, безупречную причёску, открывающую высокий, гордый лоб и подчёркивающую резкость скул. На её лице не было и тени привычного капризного раздражения или скучающего высокомерия. Оно было подобно маске из бледного мрамора — гладкое, бесстрастное, невыразительное. В её карминных глазах, обычно метавших молнии необузданного гнева, теперь плескалась лишь глубокая, непроницаемая холодная вода. Она шла к трону неспешной, мерной походкой, полной новой, странной уверенности, и каждый её шаг отдавался в зале глухим, торжественным эхом, словно отсчитывая последние мгновения жизни старого садовника.