Книга Грехи Флоренции, страница 11 – Ада Нэрис

В своей спальне, прижавшись спиной к резной двери, Бьянка разжала ладонь. Ключ блестел в лунном свете, как запретный плод.

Она коснулась губ языком — на них всё ещё оставался вкус его кожи, смешанный с терпким послевкусием хереса.

Где-то за окном запел первый петух. Рассвет.

Но в её груди бушевала собственная заря — горячая, тревожная, неудержимая.

Ключ лежал на ладони, тяжёлый, как грех, и обещающий, как исповедь.

Камень под коленями ледяной, но Бьянка не шевелится. Каждый мускул застыл в совершенном послушании, как и подобает невесте в день свадьбы. Тетка Джулия стоит за ее спиной — дышащий ненавистью страж, следящий, чтобы каждое движение было "достойным будущей герцогини".

— Держи голову ниже, — шипит Джулия, ее костлявые пальцы впиваются в обнаженные плечи Бьянки, оставляя бледные отметины. — Сегодня ты становишься собственностью ди Арджента. Это честь для нашей семьи.

Честь.

Бьянка сжимает позолоченный молитвенник так сильно, что острый край впивается в ладонь. Крошечная капля крови падает на страницу с псалмами, растекаясь по пергаменту, как предзнаменование.

В зеркале напротив она видит свое отражение:

Лицо— белее свадебного кружева;

Губы— подкрашенные соком граната, будто уже окровавленные;

Глаза— два осколка зимнего льда.

Запах ладана смешивается со сладковатым ароматом свежих восковых свечей и... чем-то еще. Камфорой. Лекарственным, удушающим запахом старости.

Где-то за дверями капеллы уже слышны шаги. Тяжелые, неуверенные. Онидет.

Джулия с силой дергает шнуровку корсета, заставляя Бьянку вдохнуть резко и глубоко.

— Улыбайся, — приказывает она, закалывая фату серебряной булавкой. — Или я сама пришью эту улыбку к твоему лицу.

Бьянка подчиняется. Ее губы растягиваются в той самой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом всю прошлую ночь. Совершенная маска. Совершенная ложь.

Где-то вдалеке начинают звонить колокола.

Свадебные.

Или погребальные.

Герцог восседал у алтаря на резном дубовом кресле, подушка под ним провалилась под тяжестью его лет и болезней. Шестьдесят пять зим оставили на его лице морщины, похожие на трещины на старой фреске.

— Он не мог стоять даже во время мессы, — прошептала камеристка, затягивая шнуровку корсета так, что перед глазами Бьянки поплыли черные точки. — Выбрал вас из пяти невест. Говорят, последняя герцогиня...

— Молчи!— Тетка Джулия ударила девушку веером по рукам, и тонкие костяные пластины хрустнули по костяшкам.

Герцог повернул голову. Его шея, обвислая, как шкура старого пса, дрогнула от усилия.

Бьянка заметила:

Ногти— желтые, толстые, похожие на когти хищной птицы, — барабанили по волчьему набалдашнику трости.

Глаза— мутные,как испорченный херес, — скользили по ее телу: грудь, перетянутая корсетом, талия, бедра под тяжелым шелком.

Он смотрел так, как смотрят на кусок мяса на рынке — оценивая, стоит ли платить.

— Он не может... понимаешь ли... завершить брачную ночь без помощи, — прошептала Джулия, сунув ей в рукав маленький пузырек с маслянистой жидкостью. — Две капли в вино. Не больше.

Бьянка сжала флакон. Сквозь стекло жидкость казалась черной.

Герцог кашлянул — звук был влажным, глухим, будто из глубины болота. На его губах выступила розовая пена.

— Начинайте, — прохрипел он священнику, не отрывая глаз от Бьянкиной груди.