Книга Тройняшки, страница 32 – Ада Нэрис

— Ну вот и все, — сказала она, и ее голос был глухим, безжизненным. — Игра окончена.

Она подошла к парапету, посмотрела на город, потом обернулась к нему. В свете неона ее лицо было бледным и уставшим, но на губах играла ее старая, дерзкая ухмылка.

— Запомни это, программист. Запомни меня такой. Королевой твоих самых безумных грез. — Она сделала паузу и посмотрела на него прямо. — Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием. Самым острым. Самым жгучим. Когда ты будешь с ней, в своей тихой, безопасной жизни, ты будешь вспоминать этот момент. И тебе будет казаться, что все остальное — просто бледная тень.

Она повернулась и пошла к выходу с крыши. Ее шаги были твердыми и уверенными. Она не оглядывалась.

— Селина! — крикнул он ей вслед, поднимаясь на ноги.

Она остановилась у двери,положила руку на ручку, но не обернулась.

— Что?

Он хотел что-то сказать. Попросить ее остаться. Сказать, что он не выбирал. Что он не знает, чего хочет. Но слова застряли в горле. Они были бы ложью.

— Ничего, — прошептал он.

Она кивнула, как будто ожидала именно этого.

— Правильный ответ.

Она открыла дверь и скрылась в черном проеме лестничной клетки. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Лео остался один. На высоте. На холодной, продуваемой всеми ветрами крыше. Перед ним простирался весь город — огромный, яркий, равнодушный. А в ушах все еще стоял эхо ее крика и ее последние слова.

Он подошел к парапету, ухватился за холодный бетон и смотрел вниз, на бесконечные огни. Он искал внизу точку — голубое пятно ее платья, звук мотоцикла. Но ничего не было. Только город. Только жизнь, которая будет продолжаться без него. И без нее.

Он понял, что она была права. Она ушла, чтобы стать воспоминанием. Самым ярким. Самым острым. Самым болезненным. И он знал, что это воспоминание будет преследовать его всегда. Даже счастливого. Особенно счастливого.

Ветер крепчал, завывая в антеннах и вентиляционных шахтах. Лео повернулся спиной к городу и медленно пошел к выходу. Его ноги были ватными, внутри — пустота.

Он спустился вниз, вышел на безлюдную улицу и пошел, не зная куда. Город поглотил его, как море поглощает каплю. А высоко над ним, на крыше, остались только следы их босых ног на пыльном бетоне да призрак безумной, отчаянной любви, унесенный ветром.

Одиночество после ухода Селины было особенным. Не пустым, а густым, как смола. Оно звенело в ушах ее последними словами и жгло кожу воспоминанием о ее прикосновениях на краю пропасти. Лео бродил по городу как неприкаянный, не в силах вернуться в свою квартиру, где каждая вещь напоминала ему то об одной, то о другой, то о третьей.

Он понимал, что так больше не может продолжаться. Он сходил с ума. Его разрывали на части три женщины, три страсти, три совершенно разных пути. И если с Амелией и Селиной все было хоть как-то понятно — свет и тьма, нежность и буря, — то Виолетта была чем-то третьим. Нечто таким, что не поддавалось определению. Червем, вползшим в самое ядро его души. Ядом, сладким и парализующим.

Именно с ней, со старшей, с фиалковыми глазами, нужно было кончать в первую очередь. Потому что ее связь с ним была не просто страстью или влечением. Она была мистической, болезненной, токсичной. Она была той самой «третьей дорогой», ведущей в кромешный мрак, и он чувствовал, что если не свернет с нее сейчас, то уже не свернет никогда.